Глава 7. АЛЬБИНА
29
Восемь лет назад…
Алька вошла в гостиную и застыла в дверях.
Она его не увидела. Скорее почувствовала.
Ощутила лёгкими. По сгустившемуся воздуху.
Кожей. По мурашкам и покалыванию.
По давящей тяжести в груди и волне жара, что накрыла внезапно и неотвратимо.
Алька услышала голос отца, ровный, но давящий больше обычного.
Потом смех Марго, натянутый и немного на публику.
А потом увидела его. Он стоял рядом.
Слегка навытяжку, но совсем не как подчинённый рядом с начальником. Скорее держался с отцом на равных, а тот невольно признавал даже его превосходство, хоть и бесился.
Это было ново. Это было странно. Но обо всё этом Алька подумает потом. Подумает словами.
Сейчас же в голове всё смешалось, как в доме Облонских.
Руслан.
Сердце ухнуло вниз. Потом рвануло вверх. Забилось, затрепыхалось глупой пташкой, привязанной за лапку к жёрдочке.
Руслан.
Он всё же вернулся. Всё же приехал.
И Марго его пригласила.
С чего отец вдруг его невзлюбил, для Альбины так и осталось загадкой. Папа вроде ровно относился к её телохранителю, как он в принципе относится к прислуге. Сам его нанял, ни слова не сказал, когда тот уволился, а потом Алька услышала, как он вдруг заорал на Марго: «Не напоминай мне про него! Хочешь нанять — нанимай кого угодно, но, чтобы слово «телохранитель» при мне не звучало!»
— Что это с ним? — спросила Алька, качнув головой в сторону хлопнувшего дверью отца.
Марго отмахнулась:
— Тебе не всё равно?
— Нет, — горячо возразила Алька. — Мне не всё равно, как он относится к Руслану.
Марго зависла, а потом удивлённо округлила глаза:
— У вас что-то было?
— Нет, — энергично покачала головой Алька. Хотела рассказать, как безуспешно пыталась его соблазнить, но решила, лишнее. — Всё гораздо хуже, — медленно вздохнула, набираясь смелости признаться, но не Марго, самой себе. — Я люблю его.
Марго округлила глаза ещё больше, теперь с ужасом.
— Да прекрати ты таращиться, честное слово! — возмутилась Алька. — Я тоже ему небезразлична, если что. Только Руслан решил, что мне не пара, поэтому ушёл, чтобы не травить душу ни мне, ни себе, и не наделать глупостей. Но это неважно. Я всё равно его не разлюблю. И дождусь. Он вернётся, где бы ни был.
— Ох, девочка моя, — всплеснула руками Марго. — Как же непросто тебе будет.
Непросто с ним, непросто ждать, непросто без него или непросто с отцом из-за этого — Алька так и не поняла. Да плевать! Она справится.
— Только не вздумай меня отговаривать, — упрямо вскинула подбородок. Ни в чём Алька не была так уверена, как в этом своём решении. — Это ничего не изменит.
Марго и не собиралась. Прижала её к себе покрепче.
— Если хочешь, я могу узнать, где он, — погладила Альку по голове.
Она вообще была хорошей, Марго.
Когда отец чуть с ней не развёлся из-за любовницы, Алька очень хотела этому помешать, но ей и делать ничего не пришлось — отец сам застал свою распрекрасную Кристину с каким-то мужиком.
Они расстались, и на этом разговоры о разводе закончились.
И опять Альке даже не пришлось просить. Два года Маргарита сама периодически звонила в охранное агентство, лично Полине Домбровской с вопросами не вернулся ли Руслан Дымов с заграничной командировки.
«Которая так невыносимо затягивалась», — добавляла Алька от себя, когда Марго очередной раз сообщала ей с расстроенным лицом: «Ещё не вернулся, моя девочка».
Но Алька упрямо ждала.
И дождалась.
Он вернулся — и Марго его пригласила, чтобы нанять для охраны своей новой галереи.
Ради Альки, рискуя навлечь на себя гнев отца, даже пригласила домой.
— Я и говорю, земля круглая, — откровенно не глядя на Руслана, закончил отец рассказывать что-то назидательное, когда на негнущихся ногах, но с прямой спиной, Алька всё же подошла. — А ты что скажешь, дочь? — кивнул ей отец.
— Земля плоская, пап, — улыбнулась Алька, — просто она натянута на шар.
Отец неопределённо мотнул головой (он всегда так делал, когда не мог выразить одобрение, но и неодобрение выказать не мог). Марго прыснула со смеха. Дымов улыбнулся уголком рта.
— Ну, представлять вас друг другу не надо, — махнул рукой отец, — а мне пора.
— Витя, подожди, — поспешила за ним Марго, словно что-то забыла спросить.
Они с Русланом остались вдвоём.
— Привет! — первой сказала Алька.
Хотела подчеркнуть, что ей в принципе всё равно, она выше условностей — не молчать же.
— Привет! — ответил Руслан ровно. Но взгляд не отвёл.
Алька надеялась, что тоже не смог. Потому что она не смогла.
Провались в его взгляд, тёмно-серый, свинцовый, как грозовой горизонт, и пропала.
Дым. Словно кончиками пальцев, а не глазами, скользила она по его лицу. Ощупывая смуглую кожу, обострившиеся скулы, жёсткую щетину.
Дым. Он постригся ещё короче. В плечах стал ещё шире, в бёдрах ещё у̀же.
Дым.
— Как дела? — едва заметно улыбнулся он.
Как только он один и умел: вроде и улыбнулся, а вроде и нет.
— А у тебя? — улыбнулась Алька.
А ведь хотела быть гордой. Невозмутимой, холодной, неприступной. Но куда там. Чёрт!
— Уже лучше, — ответил он. И вдохнул приоткрытым ртом, словно ему не хватало воздуха.
— Давно? — покачнулась Алька. Ей вдруг показалось, что он…
— А давно ты здесь? — спросил Руслан.
— Секунд тридцать, — пожала она плечами.
— Ну, значит, секунд тридцать, как лучше.
30
— Дымов, — с подозрением прищурилась Алька.
Он оглянулся, словно хотел убедиться, что они одни, а потом подхватил её за шею, подтянул к себе за талию и так глубоко вдохнул её запах, так откровенно застонал на выдохе, что она напрочь забыла, что решила держаться высокомерно, обняла, ткнулась в небритую щёку и… потекла.
Ну, на самом деле поплыла. Голова кружилась. Ноги не держали. Но что ещё может делать девушка, когда встречает мужика всей своей жизни? Смотреть на него влюблёнными глазами и течь.
И она текла. А он… на самом деле он мог бы совсем ничего не делать, Алька была в шаге от того, чтобы отдаться ему и так. Но он коснулся языком её губ, дразня, слегка их раздвинул, а потом накрыл своими. Нежными, влажными, требовательными, любимыми губами.
Они сводили её с ума, лишая сил и воли.
Тянули за собой туда, где целуют уже не здесь и уже не так.
— У тебя есть кто-нибудь? — вдруг спросил он.
— А тебя это остановит? — усмехнулась Алька.
— Нет. Просто хочу знать, к чему быть готовым.
— К тому, чего ты точно не ожидаешь, Руслан Дымов, — выскользнула она из его рук. Буквально приказала: — У меня. Сейчас. — И показала в сторону своей комнаты.
— Я не… — начал было он.
— Или твоё «никогда» действительно станет никогда, — дала она понять, что ничего не забыла и посмотрела так, что ему осталось только заткнуться и через пять минут быть в её комнате.
Он уже не ужасался «О боги, ты голая!» и не пугался «Ох, бритый лобок!»
Просто снял по дороге от двери до кровати штаны и засунул свои восемнадцать сантиметров в её маленькую щёлочку.
Ну не так, конечно, чтобы прям с разбега. Какие-то пассы руками он там делал, но недолго.
— Твою мать! — выдохнула Алька с единственным желанием его оттолкнуть. Да у него там не восемнадцать сантиметров, а восемнадцать с половиной.
Скривилась от боли, впилась ногтями в его спину.
— Потерпи, — коротко сказал Руслан, когда до него дошло, что за два года ничего не изменилось.
А потом стал двигаться, сначала медленно и осторожно, потом глубже и резче.
И боль прошла. Уступила место чему-то другому.
Чему-то новому, чего Алька никогда прежде не чувствовала.
Нет, это было и близко не так, как она себе представляла.
Это было совсем другое. Настоящее, живое, всепоглощающее.
Настолько сильное, первобытное и неизведанное, что она умирала и словно рождалась под ним заново.
Умирала, корчась в судорогах и хватаясь пальцами за простыни.
И рождалась от его прерывистого дыхания, и резких точных движений его сильного тела.
— Летим, — шепнул он, когда стало совсем невмоготу.
И Алька вдруг содрогнулась и… полетела.
— О да! — сквозь пелену услышала его голос. — Ты просто огонь, моя девочка. Мой огонь.
Хорошо там, где нас ДА, подумала Алька и тяжело дыша упала на подушки.
Хорошо, где нас ДА.
— Пожалуйста, скажи, что у тебя месячные, — оценил Руслан кровь на своём члене.
— И не мечтай, — хмыкнула Алька.
Повернулась на бок. Подпёрла рукой голову. И только сейчас заметила, что он в рубашке. Он её расстегнул, но не снял. По бедру потекло, видимо, кровь, но она туда не смотрела. Она смотрела на Руслана.
А он на неё.
— Помнишь, однажды ты сказал: «Не стоит раскидываться невинностью. Побереги её для того, кто тебе действительно важен». Это ты мне важен, Руслан Дымов.
Он покачал головой и тяжело вздохнул.
— А если бы я не вернулся?
— Но ты же вернулся, — сказала Алька так легко, словно ей это ничего не стоило.
На самом деле — нет. Два чёртовых года. Это было трудно.
Но если не она, то кто? Если любовь не это, то что?
Где бы он ни был, когда бы ни вернулся, как бы ей ни было тяжело — она бы его ждала. И дождалась. Оно стоило того.
— Но я ведь мог… — он выдохнул. — У меня нет слов.
— А ты найди, — улыбнулась Алька. — Твой ход.
— Ладно, — легко согласился Руслан. Погладил её по щеке, подтянул к себе за шею. — Вряд ли у меня есть что-то равнозначное и столь же бесценное, но кое-что есть. Буду банален. Сердце. Я не могу его вынуть и подарить, но знай, я просто ношу его с собой, принадлежит оно тебе. Ты мой огонь. Моя катастрофа. Моя бездна, в которую я прыгнул не глядя. Мои сожжённые мосты. Но я отдал бы всё, чтобы прыгнуть снова. Это не ход. Это просто слова. Но я их всё же скажу. Я люблю тебя, Огонёк.
Как же мучительно Альке хотелось понять, что он вложил в слова «сожжённые мосты». Что имел в виду, назвав её своей катастрофой. Она не питала иллюзий — возможно, ей никогда не дотянуться до тех глубин, что она чувствовала в нём. Но знала, почему «огонь». Потому что нет дыма без огня. А ещё знала, что ему ответить:
— Боже, нет, не втягивай меня в эту хуйню! — засмеялась она. А потом прошептала: — И я тебя люблю, Дым. И я… тебя.
Он улыбнулся и снял рубашку.
На его ключице было выбито сердечко, лепесток огня и буква «А».
Как мало мне дано для сочлененья
с тобою впадин, выступов, пазов.
Как мало — только локти и колени —
дано креплений. Ненасытен зов
вдавиться в поры кожи, в кровоток
твой устремиться водопадом горным,
извилинами мозга и кишок
совпасть, и позвоночники, как корни,
переплести, чтоб на двоих — топор…
Как мало мне дано природой-дурой:
пристраивать в единственный зазор
несложную мужскую арматуру. *
Алька вышла из душа, когда снизу прозвучал голос Марго.
— Альбина, там пришёл Игорь! — прокричала она. — И тебя ждёт водитель!
— А кто у нас Игорь? — затягивая ремень, спросил Руслан с равнодушием даже не деланным.
Он уже полностью оделся, и в душ сходил первый, и это было так трогательно: пока Алька мылась, застирал простынь и застелил постель.
Солдат, качнула головой Алька, что тут ещё скажешь. Порядок, дисциплина, выдержка.
— Вы знакомы, — тряхнула она волосами. Как ни прятала под шапочку, всё равно снизу намокли. — Игорь Камалов.
Дымов поднял на неё глаза.
— Серьёзно? Вы вместе? — удивился он. Видимо, всё понял по её лицу, а потом заржал.
——
* стихотворение Веры Павловой
31
— Ну и чего смешного? — возмутилась Алька.
— Да так, ничего, — пытался Руслан не смеяться, но не мог. — И давно? Давно вы вместе?
— Ну, где-то с год, — вдруг поняла Алька, над чем он ржёт и тоже улыбнулась.
— И всё это время ты держала блондина на голодном пайке? О, женщина! Моё искреннее восхищение. Только ты могла так изящно и так красиво отомстить, — обнял её Руслан так естественно, словно обнимал всю жизнь.
Обнял, вдохнул её запах, словно никак не мог ей надышаться.
Задержал дыхание. Шумно выдохнул.
— Ну а кто ему виноват? — потянулась Алька в объятьях Руслана лениво, как сытая кошка.
Потрясающее ощущение близости, что, наверное, бывает только после секса, наполняло её до краёв. В ней не было места ни для кого, кроме Руслана. Ни в теле, и в душе, ни в мыслях. Да никто другой, кроме него, ей был и не нужен.
Она им болела, она им лечилась, она была заговорена на него.
— У Камалова был шанс. Но он его упустил, — обвила она руками шею Руслана. Как же не хотелось с ним расставаться! Заглянула в глаза. — Мне пора.
Она не спросила: когда мы встретимся и встретимся ли снова. Она и так знала: они встретятся, даже если она умрёт. Ради него она воскреснет.
Но не в ближайшие два месяца.
Завтра Алька до конца лета улетала в Италию (у отца был дом в Тоскане).
А сегодня у неё ещё были дела. Её ждал художник. Как Марго отрекомендовала: очень талантливый и перспективный. Марго предложила Альке написать портрет, и художник согласился.
— Не знаю, почему отец против, и как это связано с мамой, — объясняла Алька Руслану по дороге в гостиную. — Но мы посрались из-за того, что я решила заказать портрет.
В последнее время они с отцом постоянно ругались, как будто Алька была причастна к тому, что ему изменила его блядища и он передумал разводиться.
Да хоть бы и причастна, мамина смерть была тут совсем ни при чём. По Алькиному мнению, отец просто пытался удержать авторитет, который стремительно терял, потому что не хотел общаться с дочерью на равных, а пытался указывать, словно Альке до сих пор пятнадцать.
Но Алька не назло ему решила принять предложение Марго — она посмотрела работы художника и ей понравилась идея, но, чтобы не нагнетать, поездки в студию от отца скрывали.
«Тебя ждёт водитель» — это было о поездке к художнику. Сегодня была третья. И последняя.
По лестнице в гостиную, где Альбину ждал Камалов, они с Русланом спускались вместе.
Дымов по-хозяйски не положил на Альку руку, но так нарочито поправлял то брюки, то рубашку, словно они спускались с сеновала (а они спускались), что Камалов нервно сглотнул.
— А он что тут делает? — потянул к себе Альку Игорь и чмокнул в щёку, проигнорировав Руслана как пустое место. — Привет!
— Привет! — позволила себя поцеловать Альбина, оставив его вопрос без ответа.
Во-первых, не обязана отчитываться.
Во-вторых, отчитываться, когда спрашивают таким тоном.
А в-третьих, не хрен говорить о человеке в третьем лице, когда он стоит рядом, да ещё с таким видом, словно Руслан человек другого сорта, причём более низкого. Алька не выносила высокомерие. Это её разозлило больше всего.
Она убрала с себя руки Камалова:
— Мне пора.
— Поехать с тобой? — невозмутимо спросил Руслан.
— Его что, опять наняли твоим телохранителем? — явно дёргался Камалов.
— Марго наняла компанию Руслана для охраны своей галереи, — поучительно и с достоинством, которое Руслан заслужил, пояснила Алька.
Ей чертовски понравилось, что Дымов открыл свою компанию (это всё, о чём они успели поговорить в постели). По её мнению, Руслану очень шло. Он выглядел дьявольски респектабельно, шикарно, дорого, представительно, хоть галерея Марго и стала их первым объектом.
— А я пригласила Руслана просто в гости, — проинформировала она Игоря.
— Сейчас это так называется, да, — опустив глаза, безмятежно смахнул Дымов с рукава невидимую соринку.
«Сволочь», — подумала Алька и улыбнулась.
— Буду признательна, если вы присоединитесь, Руслан Валерьевич, — сделала она книксен.
— К вашим услугам, Альбина Викторовна, — тут же отреагировал он. Склонил голову, щёлкнул каблуками.
Они были с ним на одной волне с уровнем общности «бог».
А вот с Камаловым, увы, нет…
— Но это я должен с тобой поехать, — стоял Камалов как оплёванный.
— Мужик, ты в этой жизни никому ничего не должен. Запомни это, — ободряюще потряс его за плечо Руслан с таким серьёзным видом, что Алька едва сдержалась, чтобы не засмеяться в голос.
— Аля, что происходит? — взорвался Камалов.
Альбине, наверное, пришлось бы что-то врать, но её спас отец.
— Игорь! — радостно воскликнул он, выйдя из кухни что-то жуя. — А я как раз тебя ждал.
И Камалов тут же забыл про Альку.
— Да? — только что хвостом не завилял он. — А зачем?
— Я же нашёл… — начал отец, но Руслан уже открыл Альке дверь, она вышла и не услышала, что именно.
Наверно, какие-нибудь редкое издание Гарвардского университета по эффективным технологиям управления или вопросам корпоративных стратегий.
Алька и так знала, что к её отцу Игорь привязан куда нежнее, чем к ней. Что она была для него всего лишь способ приблизиться к отцу. Поэтому Игорёк проглотил обиду, когда два года назад получил от Дымова по морде. Поэтому снова предложил Альке встречаться в прошлом году.
Говорил ей о чувствах, устраивал красивые свидания, в общем, старался, а она ему не мешала.
32
Честно говоря, где-то в душе Альке было его немного жаль.
Это в школе Игорь Камалов был лидером, красавчиком, парнем, в которого были влюблены все учителя и девчонки, а Алька — заучкой и изгоем. Высшая школа развернула всё с точностью наоборот. Там ценили за ум и независимость, умение отстаивать свою точку зрения и знания.
И это Алька теперь была популярна, у неё было полно друзей и поклонников. А Камалов с трудом тянул международный менеджмент, на который поступил, хоть и упирался, и растерял весь свой хорал, что беспрекословно ему подпевал.
А если ещё честнее… На самом деле Альке было с ним не так уж и плохо (всё же когда-то она его любила), интересно, приятно, и по старой памяти даже немного льстило (у девчонок в универе он был по-прежнему в фаворе).
А ещё она тоже его использовала.
Во-первых, узнавала от него секреты отца. С Камаловым отец делился таким, чего дочери никогда бы не рассказал. Например, это от Игоря она узнала, что отец бросил свою Кристину, потому что застал её с другим мужиком.
А во-вторых, использовала как пояс верности. Камалов на интиме, слава богу, и не настаивал: ему было с кем (хоть он это типа скрывал), а может, боялся повторения прошлого фиаско. А Альбина ждала своего Дымова и умело прикрывалась Камаловым от особо навязчивых поклонников.
В общем, это был взаимовыгодный и очень удобный союз, которым они оба дорожили.
Всё это она честно и рассказала Руслану по дороге к художнику.
— Из таких отношений получаются самые надёжные браки, — мудро заметил Руслан.
— Очень похоже на брак отца и Марго, — кивнула Алька. — Папа ведь по-хорошему никогда Маргариту не любил. Да и Марго его не особо. У неё была своя Хиросима: человек, которого она любила, оказался банальным аферистом. А мой отец работал на её отца, а когда овдовел, женился на его дочери и стал управляющим его компанией. Это был брак по расчёту, причём по взаимному. У Марго после неудачного аборта не могло быть детей, а у отца была я. Он потерял жену, она — веру в любовь. И у обоих были отношения на стороне. Были. Есть. И будут.
— Лишь бы не доходило до развода? — подсказал Руслан.
Алька кивнула. И не сказала, что она бы так не хотела. Ни за что.
Алька хотела замуж только по любви.
Растущий к свету дорастёт до тьмы.
Тянущий я дотянется до мы
и скажет: мы ебали эту тьму.
И я его тогда в мужья возьму. *
— Как себя чувствуешь? — заботливо спросил Руслан, когда они вышли из машины у дома художника.
— Хорошо, — улыбнулась Алька тепло и загадочно.
Именно так просил улыбаться художник, странный человек в длинной холщовой рубахе до пят.
— Как Густав Климт, — поразил её замечанием Руслан. И получил ещё сто очков в карму.
Алька, конечно, не спросила, а он, конечно, не пояснил, откуда он знает про Климта.
Откуда он вообще знает всё то, что знает. Но что он удивит её ещё не раз и своими поступками, и мыслями, и знаниями, Алька даже не сомневалась.
Пусть они совсем мало времени провели вместе, не так часто разговаривали, как хотелось бы, и когда-то Алька звала его солдат — дуболомность его была показной, а невозмутимость — профессиональной. Алька точно знала: он бездонный, как космос.
— Могу поспорить, у него под рубахой ничего нет, — заговорщицки шепнула Алька в ответ.
И в остальном художник тоже был интересным.
Совсем не старым, лет тридцати пяти (так сказала Марго), хоть и выглядел сущим дервишем. Волосы всклокочены, словно он только что встал с коровьей подстилки; в нечёсаной бороде будто солома и крошки; руки в многолетних пятнах краски.
Но как бы ни выглядел художник, Алька на его портрете выходила красавицей.
— Ох, ничего себе! — присвистнул Дымов.
— Да, мне тоже нравится, — недолго постояла у картины Алька и заняла своё место, где она как графиня Лопухина на портрете Боровиковского, вальяжно опиралась на какую-то конторку.
Сегодня улыбаться тепло и загадочно ей было совсем нетрудно.
Сегодня она стала другой. И художник, похоже, действительно был талантлив, раз поспешно схватил свежий лист бумаги, чтобы поймать это её выражение лица и… увековечить.
Всё остальное: ни как уложены её волосы, ни в каком она платье для него было неважно.
Как и Боровиковский, он набросал лицо и фигуру, и всё остальное будет дописывать в отсутствие модели. Синее платье, что так шло к её глазам, она привезла прошлый раз, и его уже надели на манекен. Атрибуты и фон художник тоже будет создавать в студии по своему вкусу.
— Многослойная живопись масляными красками требует времени для высыхания каждого слоя, — пояснила Марго, что приезжала с Алькой для первых набросков. — В общей сложности на портрет потребуется несколько недель.
Они с Русланом провели у художника около часа.
И где был Руслан, пока она отдавливала локоть о конторку, а художник растирал пальцем карандаш, Алька не заметила. Ходил где-то по студии, видимо. И ходил неслышно, как чёртов кот.
— Художники-пастелисты шутят, что у них нет отпечатков пальцев, потому что они стёрты от работы, — сказала Алька, когда сеанс позирования закончился, и они с Русланом вышли на улицу.
Руслан удивлённо приподнял бровь. Алька улыбнулась: ей нравилось его удивлять.
— А Ван Эйк растирал пальцем каждый мазок кисти, — добавила она. — Так что, если нужны отпечатки пальцев Ван Эйка, их вполне можно снять со знаменитой «Четы Арнольфини». Они заметны на зелёном фоне платья, везде, где свет из окна бликует на ткани.
— Восхищаюсь, как много ты всего знаешь, — открыл Руслан для Альки дверь машины. Так привычно, словно и не было между ними тех двух лет. Как будто он всегда был рядом.
Ох уж эти мимолётные двухлетние влюблённости!
— А я восхищаюсь, как ты мной восхищаешься, — она кокетливо стрельнула глазками и, не успев сесть в машину, удивилась, когда поняла, что Руслан с ней не едет. — А ты? — развернулась она.
— У меня дела, — ответил он просто и вздохнул, давая понять, что ему тоже жаль с ней расставаться. — До завтра?
— Руслан, я… — она заглянула в его глаза. — Я завтра улетаю. В Италию. До конца лета.
Как обычно, ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Ну что ж, — он пожал плечами. — Тогда до встречи.
— Это значит: встретимся, когда я вернусь?
— Это значит — мой ход, Огонёк, — ответил он и подмигнул. — Мой ход.
——
* стихотворение Веры Павловой
33
Давно Алька так безмятежно не спала, как перед этой поездкой.
И ничего у неё не болело. И ничто не беспокоило.
Она с удовольствием позавтракала. Крепко обняла отца на прощанье.
Помахала из машины Марго.
Камалов поехал её провожать.
Таскал чемоданы. Заплатил за кофе.
И в целом вёл себя, как обычно, словно ничего не произошло.
— Я знаю, почему твой отец так болезненно отнёсся к тому, что ты решила заказать свой портрет, — неожиданно сказал он, когда они остановились перед очередью в таможенную зону.
— Почему? — удивилась Алька, всё ещё наивно высматривая Руслана.
Она, конечно, понимала, что он не приедет, но ведь мог же — и глупое сердечко ждало.
— Есть подозрение… — слегка прикусил Камалов губу.
Мимо проходили две девчонки, и одна так на него засмотрелась, что врезалась в урну.
Игорь невольно улыбнулся. Алька усмехнулась. Высокий, красивый блондин с карими глазами. Не реши он зарабатывать мозгами, мог бы пойти в модели или актёры — губу, то игриво, то томно, то задумчиво, он прикусывал профессионально.
— В общем, это была одна из рабочих версий следствия, что твоя мама стала жертвой маньяка.
Камалов сглотнул. По красивой шее красиво прокатился эстетически безупречный кадык.
— Или наёмного убийцы. Я знаю. Зачем ты мне об этом напоминаешь? — разозлилась Алька.
— Прости, не хотел тебя расстроить, — поднял руки Камалов, как бы говоря, что действительно не хотел, но это важно. — Я знаю, как тяжело тебе об этом вспоминать и как болезненно ты реагируешь. Но ты знаешь не всё, Аль. И, мне кажется, захочешь знать больше. Особенно сейчас.
Она не стала спрашивать почему сейчас, но кивнула, соглашаясь на большее.
— Этот маньяк помешан на портретах, — сказал Игорь.
Алька удивилась, но заметила, что он сказал «помешан», а не «был помешан».
Камалов полез он в карман и протянул ей флешку.
— Вот тут я кое-что собрал про него. Для тебя. Если хочешь, почитай. Если нет, то нет. Есть ещё кое-что важное, — мялся он, словно опять ждал разрешения.
— Да говори уже, — выдохнула Алька, пряча флешку.
— Он снова убивает, — в этот раз Игорь протянул свежую газету.
О чёрт! Об этом она и не подумала.
— Хорошо, я почитаю в самолёте, — сдержалась Алька, чтобы не развернуть газету прямо сейчас (надо хоть попрощаться). Оглянулась на истаявшую очередь. — Ну… — подняла руки.
— До связи? — улыбнулся Игорь.
Наверное, ему очень хотелось полететь с Алькой в Тоскану: покрытые виноградниками холмы, старинные городки, чудесная Флоренция. Но отец взял Камалова на работу, и всё лето ему предстояло в лучшем случае мотаться с Виктором Арбатовым по командировкам, в худшем — сидеть в его офисе.
— До связи, — наклонилась Алька, чтобы поцеловать Игоря в щёку, но… он вдруг подхватил её за шею и впился в губы.
Алька с трудом его оттолкнула и едва сдержалась, чтобы не влепить пощёчину.
— Никогда, — кипя от гнева, прошипела она. — Никогда, слышишь, так не делай.
Она совсем не хотела, но машинально вытерла рот, словно поцелуй был ей противен.
И Камалова это задело.
— Значит, теперь целовать тебя можно только твоему холую? — зло выдохнул он.
Алька словно получила пощёчину, вдруг услышав давно забытое слово и тот день.
— Да, теперь только ему, — схватила она рюкзак, с которым летела. — Прощай, Игорь Камалов.
— Марго ему заплатила, — сказал он вслед, — за то, чтобы он трахнул бабу твоего отца.
— Что? — Алька медленно развернулась.
— Твой отец застал свою Кристину с телохранителем. Поэтому даже слово «телохранитель» теперь слышать не может, — потемнели глаза Камалова, каждый став сплошным чёрным зрачком.
— Ты врёшь, — выплюнула ему в лицо Алька.
— Я никогда не вру, — покачал он головой и посмотрел на Альку неожиданно заботливо. — Не связывайся с ним, Аль. Он не тот, за кого себя выдаёт. Хочешь трахаться с ним…
— Заткнись! — перебила Алька, пока он, сука, не сказал, что не против.
— Я не «хочу» с ним трахаться, а трахаюсь. И буду трахаться, потому что люблю его, а не потому, что как ты, трахаюсь с кем попало. Твоё разрешение мне не требуется. Но если хоть слово из того, что ты сказал, окажется ложью, тебе пизда, Камалов. Ты знаешь, я могу.
— Аль, я же из лучших побуждений, — вздохнул он устало.
— И я… из лучших, — гаденько улыбнулась она.
Круто развернулась и… упёрлась в грудь Руслана.
Он заботливо прижал её к себе. Она задрала голову.
— Это правда?
Руслан смотрел поверх её головы на Камалова. И в том, что слышал всё, что тот говорил и её вдохновенную речь в том числе, даже не сомневалась. Трудно сказать, что её больше поразило: этот тяжёлый взгляд или то, что Камалов не мог не видеть Руслана, но всё равно не стушевался, договорил.
Перестав просверливать в Камалове дыру, Руслан посмотрел на Альку.
— Сейчас не время и не место это обсуждать. Я прилечу к тебе и мы поговорим. Хорошо?
Он один умел говорить «да» и «нет» так, что невозможно было ему не поверить, но сейчас не сказал ни то, ни другое.
— Хорошо, — согласилась Алька.
У них было не больше пяти минут на поцелуй, на постоять, обнявшись, на его «Хорошо долететь» и «Люблю тебя», на её «До встречи». А потом она пошла к таможенному терминалу.
«Дориан Грей снова убивает» — гласила статья, что вручил Камалов.
Алька открыла газету в самолёте.
Из неё она узнала, что серийный убийца, орудовавший больше пятнадцати лет назад, снова объявился. Следственные органы ничего не подтверждают и не опровергают, но у новой жертвы тоже был портрет. И он исчез, когда женщину убили.
Потом она воткнула флешку в ноутбук и прочитала, что пропавший портрет — часть почерка убийцы. Жертвами маньяка становились только женщины, обычно жёны состоятельных людей, и всегда у жертв был написанный портрет, и всегда он исчезал при убийстве.
«Значит, у мамы тоже был портрет?» — удивилась Алька и задержала дыхание, когда в следующей статье какой-то заботливый журналист выложил портреты всех жертв рядом.
Все они были разные, написаны разными художниками, в разное время, в разной технике, но мамин она узнала безошибочно, хотя никогда его не видела. Не потому, что он выделялся, хотя он выделялся. А потому, что с портрета на Альку смотрела сама Алька. Юная, стройная, с тонкими лодыжками, под дождём в прилипшем к телу платье мама куда больше походила на Альку, чем на саму себя на тех фото, что сохранились в семейном архиве.
Мамин портрет тоже исчез после её смерти, наверное, поэтому отец о нём никогда не упоминал. Поэтому её назвали пятой жертвой Дориана Грея. Поэтому отец был против Алькиного портрета.
В аэропорту Рима Альбину встречал водитель. И первое, что Алька хотела сделать, едва села в машину — позвонить отцу. Потом передумала и решила сначала позвонить Марго.
А потом в голове у неё застучало:
Марго ему заплатила, чтобы он трахнул бабу твоего отца…
Именно в этот момент Алька поняла, что отец с Марго не развелись, потому что Марго наняла Руслана, чтобы он подставил Кристину. И что именно имела в виду Марго, когда сказала:
«Ох, девочка моя! Как же непросто тебе будет».
Как же непросто ей будет узнать правду.
34
Наше время…
— Малыш, ты как?
Отец позвонил, когда я уже смыла с себя больничный запах, всё перестирала и решила поесть.
По комнатам растекался сливочный запах запечённого сыра, в духовке румянилась замороженная пицца (единственное, что нашлось съедобного в холодильнике), а я, как инопланетянка по неизведанной планете, ходила по своей квартире.
— Она же белая, — сказала я вслух, когда впервые зашла в гостиную.
Белая — и этим всё сказано.
Белые стены. Белый потолок. Белые окна на три стороны. Белый модульный диван на две: можно сидеть лицом к телевизору, можно к окну, лежать головой на восход или лицом на закат.
Белый ковролин на полу. Раздвинутые шторы из белой органзы.
Белизна, симметрия, простор. Чистота. Скруглённые углы. Свет.
В белых обложках даже книги на овальном столе у окна. И колонки, обрамляющие большой плоский телевизор. И свечи. Несметное количество свечей, разной формы и высоты по всей квартире: насыпные, в больших стеклянных колбах на полу, оплавленные в форме бутонов лотоса у дивана, вычурные в фигурных матовых подсвечниках на столе.
Именно свечи я зажгла в первую очередь. И они затрещали, задрожали отсветами по стенам, наполняя воздух тонким ароматом воска и парфюмированных отдушек.
В гостиную с горящими свечами я зашла с кружкой сладкого чая, когда позвонил отец.
Кроме гостиной, в квартире были кухня, прихожая со шкафами, гардеробная забитая в основном новыми вещами (многие ещё с этикетками, словно я недавно сменила гардероб), атмосферный коридор со старым пианино и ещё две комнаты.
В первой комнате был «кабинет», как я его назвала. Там стоял стол с ноутбуком, подключённым к странному прибору: разные линзы на жёсткой раме и сканирующее устройство, под которым распята потрёпанная временем книга. Всё остальное пространство, по моим ощущениям, занимали вещи, что до ремонта стояли по всей квартире. Стоял даже кусок стены со старыми обоями из гостиной. На новой стене сейчас висел телевизор, создавая иллюзию замкнутого пространства и загораживая вид на гостиную из коридора.
В другой комнате была спальня. И ванная. То есть спальня с ванной, выходящей в комнату стеклянной стеной, которую при желании можно прикрыть шторами. Если такого желания нет, лёжа в ванной, можно любоваться облаками и кронами деревьев, не боясь любопытных взглядов — стекло на улицу было односторонним, как в допросных: ты всех видишь, а тебя — никто.
В общем, квартира была большая, просторная, светлая, с оригинальными дизайнерскими решениями (на мой вкус не всегда оправданными) и свежим ремонтом.
Отец стал третьим человеком, позвонившим мне за вечер.
Первым звонил менеджер турагентства, спрашивал, не хочу ли я круиз на другие даты (прежний, я, оказывается, пропустила). Я подумала и ответила: не хочу.
Второй была маникюрша, записанная у меня как «криворукая манда». К криворукой идти совсем не хотелось, поэтому я отказалась.
Третий номер я нечаянно набрала сама. Ткнула пальцем, когда удаляла из контактов «криворукую», тем более был у меня другой контакт, сурово записанный просто «маникюр».
Ткнула и тут же сбросила. Но он перезвонил.
Весёлый, оказался, парень этот «ванлав». Сразу заявил «Так и знал, что ты позвонишь!» и вообще болтал без умолку. Рассказал, что недавно вернулся из Тибета, как тупо вчера порвал штаны, что посвятил мне песню, которую назвал «Я даю тебе шанс».
«Вот так дашь человеку шанс, — подумала я, послушав песню, — а потом понимаешь, что надо было дать ему пиздюлей, а не шанс», и его мерзкую песню тоже удалила.
— Скажи, ты не помнишь, почему я записала тебя «ванлав»? — спросила я, подумав, что ему больше подошло бы «клоун», уже занеся карающий меч над телефонной книгой: парни с сайта знакомств мне там не нужны.
— Ван лав? — удивился он, а потом догадался. — А! Так это потому, что я был в футболке с надписью «one love», ну и всякими там финтифлюшками.
— Ну вот, у них там просто футболки с финтифлюшками, а я уже тут чёрте что себе напридумывала: первую любовь, любимый книжный магазин, лучшую доставку еды, — пробубнила я, весело попрощалась (в его клоунском стиле) и удалила.
Поборов искушение ответить отцу «Мужчина, а вы кто?» я упала на мягкий диван и промычала:
— Нормально. А ты как?
Не сказать, чтобы я была на него зла, но мне точно было неприятно.
Игорь Камалов (Игорь Камалов, Игорь Камалов, И-горь Ка-ма-лов, — напрасно несколько раз повторила я вслух, усердно напрягая челюсть, — не вспомнила), которого он прислал, и который как-то расплывчато представился моим другом, парнем и одноклассником (я так и не поняла, в каких мы сейчас отношениях), конечно, объяснил, почему отец не смог приехать. Владивосток. Экономический форум. Доклад, который он должен лично изложить президенту. Всё это, естественно, накладывало.
Но я сделала два вывода.
Во-первых, мой отец — тот самый Виктор Геннадьевич Арбатов. Не зря я представляла его лицо (у нас даже глаза похожи и ямочка на подбородке).
Во-вторых, себе надо доверять больше однозначно. Не зря я не хотела ему звонить.
Не сказать, чтобы мне не понравился этот Игорь или я сомневалась в его словах.
Телефон подтверждал, что мы довольно долго говорили до аварии.
Интуиция подсказывала — были в отношениях, судя по тому, как по-хозяйски он меня обнял, а я даже не пикнула, и как непринуждённо держался.
И он, безусловно, интересный. Платиново-белые волосы, чёрные брови, карие глаза, смоляная борода, каменные мышцы, пресс наверняка во все восемь кубиков, рост — всё, от чего текут бабы.
Но мне ни его внешность, ни всё, что он рассказал о себе, как-то не доставило.
То ли карие глаза не люблю. То ли крашеные волосы.
Не вставило. И не «ВАУ!»
Особенно не доставило, что он правая рука моего отца и едва ли не член семьи.
«Вообще-то, это я член его семьи», — так и норовила я испортить речь Камалова.
Я — дочь и имею право узнавать от отца, а не от его прихвостня, почему он не может приехать.
Я — главный человек в его жизни, потому что единственный ребёнок.
Я, потому что мамы у меня нет.
Сейчас мой единственный родитель раздумывал над моим вопросом «А ты как?»
— Тоже ничего, — устало зевнул он. — Прости, чёртова разница во времени. Я, кстати, говорил с твоим врачом. И нашёл отличного специалиста в Москве, как раз по твоей проблеме…
«Очень кстати!» — возмутилась я.
И что он говорил дальше, толком не слушала: прозвенел таймер, и я пошла доставать пиццу.
35
Голос отца по громкой связи, конечно, орал на всю кухню, пока я резала и выкладывала на тарелку слегка подгоревшее с одного бока национальное итальянское блюдо (ох уж эта тонкая грань между «Да пусть ещё поджарится» и «Ебать, всё сгорело на хуй»), но какая мне разница, что там отцу наговорила моя докторка (я ей не понравилась и вообще подозревала её в предвзятости), а уж тем более каких успехов добилась психиатр, которую он нашёл.
— Я не поеду в Москву, пап, — ответила я и с аппетитом откусила пиццу.
Отец, видимо, слушал, как я довольно мычу, растягивая сыр, как хрустит поджаристая корочка, потому что молчал.
Ну и я молчала, потому что ела, потому что мне было вкусно, а ещё потому, что мне чертовски понравился мужик, который провожал меня до квартиры, и мне было приятно о нём думать, глотая обжигающий сладкий чай.
«Вот этот "ВАУ!"», — думала я, вспоминая красивое волевое лицо, что так и осталось невозмутимым, когда он заметил, что я тыкаю в замок фонариком вместо ключа, и не подал вида.
Такие породистые жеребцы обычно не лучшие любовники, но из тех, что не забываются.
Или мне просто нравились именно такие? Откуда-то я почерпнула эти знания.
Это мой тип? Или, может, я была неразборчивой?
— Почему не поедешь? — многозначительно помолчав и догадавшись, что объяснений не будет, спросил отец.
Я как раз додумалась до того, что можно же с таким замутить (долго думала, секунды полторы), ну, хотя бы для того, чтобы проверить собственную теорию. Только надо узнать, вдруг он женат. Или по хер? Каких я придерживаюсь моральных принципов я, к счастью, не помнила, поэтому, наверное, имела право на новые. Так почему бы им не быть пониже?
Сообразив, что мне не сидится, потому что я ёрзаю задницей по пульту стереоустановки, а не потому, что хочу аж не могу, я включила музыку.
— Марго будет рада, что ты вернулась, — сказал отец.
— Марго? — удивилась я.
Да, я помнила, что в моей телефонной книге есть имя «Марго», а ещё там остались «Перспективный», «Береги его, господи, мудака» и вызывал сомнения в гендерной принадлежности контакт «Сволочь». Остальные были бабы и меня мало интересовали.
— Марго — это кто? — уточнила я.
— Это… моя жена, — видимо, только сейчас осознав глубину проблемы, ответил отец. — Она растила тебя с четырёх лет. У вас с ней хорошие отношения.
— А с тобой? — невинно спросила я.
— Со мной — сложные, — вздохнул он.
— А что случилось с мамой? — не доев, отложила я пиццу. Вроде с голодухи она показалась мне вкусной, но два раза откусила и поняла — говно. — Почему меня растила Марго?
— Я не могу говорить об этом по телефону, Аль. Это сложный разговор.
«Так что ж тебе помешало приехать! — мысленно возмутилась я. — Форум? Президент? Та девица, что зовёт тебя Зай? Или проблемы дочери для тебя в принципе на последнем месте?»
— Ясно, — я кивнула, вытерла пальцы и встала.
Память ещё и не думала возвращаться, а мне уже было больно. Из-за смерти мамы, из-за пренебрежения отца.
Но ведь можно об этом не думать, щедро разрешила я себе. Можно вообще не думать ни о чём неприятном и хорошо бы ничего неприятного не вспоминать.
Думать про мужика с фиалковыми глазами.
Как он сказал, его зовут? Макс? Вот уж кого природа наградила так наградила — красавец без всяких «бы» и «но». В жар меня от него не бросило, но, чёрт, разве мимо таких мужиков проходят? За такими встают в очередь, дерутся, охотятся, любыми правдами и неправдами хотят от них детей.
Такие — один на миллион. А этот взял мой телефон.
Я обогнула стену и задержалась у пианино.
Над ним криво висел портрет, и я остановилась, чтобы его поправить.
— А о чём ты можешь поговорить, пап? — зажала я плечом телефон и чуть сдвинула картину. — О Марго можешь? Она знает, что ты поехал на форум с какой-то девицей? Или ты снял её там? А может, это бесплатный сервис для участников форума? Подарок от президента?
— Ты специально язвишь, чтобы побольнее меня задеть? — рассердился отец.
— Специально? — я чуть не подпрыгнула на месте. — Пап, я даже не помню, как ты выглядишь, а уж тем более, что тебе неприятно. Но, знаешь, можешь сказать, что тебе нравится, или попросить секретаря, пусть пришлёт списком, и я буду говорить только на эти темы.
— Аль, если бы ты вернулась в Москву…
То, что? Мы смогли бы это уладить? Или наши разногласия разом исчезли бы?
Что-то мне подсказывало, что это старая песня, после которой я и перестала отвечать на его звонки, иначе меня бы это так не триггерило. А ещё что-то подсказывало, что мой ответ не изменился.
— Я уже сказала, пап. Нет. Я не помню, почему я уехала, но, кажется, мне тут нравится, — ответила я и отошла подальше, чтобы посмотреть на картину.
Не знаю, почему я выбрала белый цвет для гостиной.
Не помню, зачем повесила сюда свой портрет, но ему здесь явно было не место.
В коридоре по стенам висели бронзовые светильники и над пианино просилось зеркало в золочёной раме, что сделало бы коридор бесконечным, расширив пространство, в крайнем случае — голова оленя с ветвистыми рогами, чтобы обыграть и старый Беккер с вензелями и кованую бронзу, но никак не современный портрет: промокшая девушка босиком под дождём в слепящем свете фар.
Нет, к художественному исполнению у меня претензий не было. Не Репин, конечно, но и я не «Царевна Софья в Новодевичьем монастыре», в мокром-то платье, прилипшем к телу, прости господи.
Ухожу, убегаю в дождь, обернулась лишь на секунду, бросить прощальный взгляд.
Вроде я, а вроде не я…
К тому же висела картина слишком высоко, словно не на своём месте, и как-то несимметрично, что ли. Ещё и не хотела висеть ровно, как я её не поправляла.
— Ты не помнишь, случайно, кто написал мой портрет? — спросила я у отца.
— Твой портрет? — переспросил он настороженно.
— Или об этом мы тоже не говорим? — догадалась я.
— Ну, портреты — не самая любимая тема в нашей семье. Опять поссоримся, — вздохнул он.
— А мы с тобой часто ссорились? — пошла я по коридору, скользя рукой по стене (она была очень приятной на ощупь, словно велюровой).
— В последнее время — да, — ответил отец. — Хотя пока ты училась в школе, были очень близки. Но потом ты влюбилась, и это была не… не… — подбирал он подходящее слово. — В общем, приносящее тебе одни разочарования чувство. Я тогда тоже пережил не лучший момент в своей жизни, мы с Марго чуть не развелись. К сожалению, после этого мы с тобой так и не нашли общий язык.
— А что случилось у тебя? — спросила я с искренним интересом.
Дошла до ванной комнаты, уселась на край большой керамической чаши ванны и принялась рассматривать стоящие на полке флаконы.
— Ну, скажем, я тоже любил девушку, — неожиданно признался отец, — а потом застал её с другим. — Он выдержал паузу, словно давая себе время совладать с чувствами. Или мне время вспомнить? — Это было очень больно, — выдохнул он. — Я был раздавлен, сломлен, зол на весь мир. Я ведь уже немолод, мне было трудно полюбить, и ещё труднее — пережить предательство любимой женщины.
36
— Разве ты в это время не был женат? — удивилась я.
— Был, — выдохнул он.
— Так почему же не простил, что у неё тоже был другой? Тем более, раз она тебе так дорога?
Я понюхала молочко в большой белой бутылке, заглянула в банку с английской солью и решила принять ванну. Начала, конечно, со свечей, которых и здесь было как в хорошей церкви.
— Разве любовь не важнее? — спросила я отца, поджигая длинную спичку.
— Это сложный вопрос, — тяжело вздохнул он. — Наверное, важнее. Только я ей не врал, она знала, что я несвободен, а вот она мне — ещё как. Увы, ей были нужны только мой статус и мои деньги. А ложь и предательство прощать нельзя. Так когда-то учили меня. Так когда-то научил тебя и я.
— И я тоже не простила? — удивилась я, зажигая свечи у зеркала.
И сначала подумала: Игоря, раз у нас всё так непонятно. Но потом вспомнила, что видела у себя на ключице татуировку: струйка дыма, сердечко, буква «Р».
Затушив спичку, я оттянула ворот футболки и снова посмотрела в зеркало на тату.
— Нет. И, надеюсь, никогда не простишь, — неожиданно горячо заявил отец.
Я удивлённо приподняла брови.
— Его, случайно, звали не на букву «Р», то моё большое чувство?
— Именно так, — ответил отец. Он набрал воздуха в грудь…
— Не говори, — поспешно перебила я. — Если моя любовь была такой несчастной, неразделённой и приносила мне одни страдания, зачем мне про него знать?
В груди поднялось половодьем. Весенним, безудержным, неукротимым. Взорвало ледяные берега, разлилось, забурлило, затопило. Я аккуратно села, словно боясь себя расплескать.
От свечей плыл лёгкий запах табака и ванили. Но я чувствовала лишь дым и горечь табака.
— Она была разделённой, — шумно выдохнул отец. — Но… как бы это правильно сказать… Ты наступила с ним на все грабли, на какие только могла. Сколько же горя принесла тебе его любовь, — он снова вздохнул. — Он тебе совсем не подходил, моя девочка.
— Совсем? — машинально повторила я, боясь вдохнуть. Мне казалось, я вот-вот вспомню, того, про кого говорит отец: так остро заныло в груди, так сильно забилось сердце, но…
— Помнишь, как ты пекла для него вишнёвый пирог, а он так и не явился?
Пирог? Какой пирог? Я облизала пересохшие губы.
Из руки словно выскользнула путеводная нить, и я снова осталась одна в кромешной темноте.
— Как ждала вечерами, а он не считал нужным даже позвонить, — безжалостно звучал голос отца. — Сколько слёз ты пролила! А как резала его вещи, рвала ваши фотографии, помнишь?
Фотографии? Увы, то, что я чуть было не вспомнила, были не фотографии.
— Но это мелочи. Как же мы переживали, когда ты потеряла ребёнка. — Отец сглотнул ком в горле. — У Марго был сердечный приступ, я чуть не разбился — в шоковом состоянии ехал к тебе в больницу. А он? Что он тебе сказал, когда явился? — горько усмехнулся отец. — Он засомневался, что это был его ребёнок, что малыш вообще был, и это была беременность, а не попытка им манипулировать. Как же ты натерпелась, моя девочка! Он пил, принимал всякую дрянь. Изменял тебе, врал. Он тебя бил…
Перед глазами мелькали картинки.
Ужин, выброшенный в помойку.
Подгоревший пирог, украшенный вишней.
Резкая боль внизу живота.
Кровь по ногам.
Удар по лицу.
— Бил? — ужаснулась я, не веря, что жила такой жизнью.
— У тебя над верхней губой есть шрам, — сказал отец. Я повернулась к зеркалу, силясь разглядеть. — Это от кольца. Он тебя ударил и рассёк печаткой губу.
Я провела по маленькой белой полоске пальцами, надеясь вспомнить лицо того, кто это сделал, его глаза, его руки, хоть что-то, хотя бы эмоции, что испытала тогда, ведь они наверняка были очень сильными, но… память подсовывала чёртовы дешёвые, картонные картинки.
— Ты чуть не погибла из-за него, — голос отца сорвался. — В тебя стреляли, — просипел он.
— Зачем?
— Не зачем, — он откашлялся. — У него было столько врагов, что ему и на пушечный выстрел нельзя было к тебе подходить, чтобы не подвергать опасности, а он… — выдохнул отец и, наверное, покачал головой. — Слава богу, вы развелись.
Я посмотрела на правую руку. Значит, всё же я была замужем.
— Десять лет, — подсказал отец. — Десять лет ты с ним как приворожённая. Три года в браке. А потом ты подала на развод и, едва получив документы, уехала подальше.
— Зачем? — повторила я.
— Решила начать с чистого листа.
— Зачем мне это знать, пап? Если я нашла в себе силы прекратить эти отношения, развестись, уехать, начать всё сначала, зачем ты мне это рассказываешь?!
— Потому что очень надеюсь, что ты его не простишь. Как прощала тысячу раз до этого.
— Ты думаешь, у меня будет повод?
— Уверен, он ошивается где-то рядом. Ему ничего не стоило тебя найти. Но очень надеюсь, ты будешь придерживаться нового плана, — неожиданно улыбнулся отец.
Я на секунду засомневалась, спросить ли его «А какой у меня план?», но он сам ответил.
— Я думаю, Игорь — отличный выбор, малыш. Вы всегда с ним ладили. Не знаю, что там у вас произошло и почему ты отвергла его ради другого, но, слава богу, это позади — вы снова вместе.
— Э-э-э… — не нашлась я, что сказать. Но это и не понадобилось.
— Ладно, малыш. До связи, — заторопился отец. Видимо, снова пришла его соска. — Рад был с тобой поговорить.
Он повесил трубку.
«Отвергла ради другого?» Именно так перед выпиской мне сказала врачиха.
Отец ей рассказал? Но зачем? Сомневаюсь, что это совпадение. Или дежавю. У меня сейчас с точностью наоборот. Сплошное жамевю́ — хорошо знакомое вдруг стало совершенно неизвестными и увиденным в первый раз.
Я потёрла ключицу, посмотрела на безымянный палец, потрогала губу.
Я была замужем и кого-то очень неправильного любила вопреки всему до самоотречения.
Я потеряла маму, потеряла ребёнка, начала новую жизнь, чтобы забыть свою неправильную любовь, но он ошивается где-то рядом.
Теперь мне стало тревожно, тоскливо и как-то не по себе.
Я включила воду, села на край ванной.
Показалось, что в дверь позвонили, но я подумала, это музыка — даже к звукам в этой квартире мне приходилось привыкать заново.
Неприятное чувство — ничего не помнить.
Странное — знать о себе так мало.
Но теперь из меня ещё словно высосали радость.
А в дверь всё же звонили. И очень настойчиво.
Я встала и пошла открывать.
37
— Руслан? — я замерла в недоумении.
У него был такой вид, словно он собирался ломать дверь.
— Прости, я тебя разбудил? — не особо смутился он, внимательно сканируя меня с ног до головы, словно желая убедиться, что со мной всё в порядке, а потом только поднял с пола пакеты.
— Нет, просто… — я неопределённо махнула, решив, что сказать «была в ванной» будет слишком откровенно. Попятилась, припуская его в квартиру: — Заходи.
— Я принёс, — держал он в руках пакеты, но смотрел так, что у меня мурашки бежали по коже. Я и не знала, что взглядом можно вот так, словно цепями. Сковать. Тянуть. — Принёс… еду, — кашлянул он, словно тоже избавляясь от наваждения. — Подумал, что ты…
Он, наконец, опустил глаза.
И меня тоже отпустило. Я поняла, что всё это время не дышала и судорожно втянула воздух.
Сердце ухало как кузнечный молот. В горле пересохло. Волосы на руках стояли дыбом.
— В общем, какая разница, что я подумал, — сказал мой сосед. Так, по крайней мере, он представился, когда мы встретились у подъезда. — Это тебе. Куда поставить?
— Наверное, туда, — показала я.
Глядя, как он разувается, нога об ногу скидывает туфли, как уверенно идёт на кухню, я невольно потёрла предплечья и подумала, что этот озноб по коже — это ведь не страх. Это другое, совсем другое. Это как предчувствие. Предчувствие дождя в жаркий день, шторма в полный штиль, крика в полной тишине.
Когда ещё ничего не предвещает, но ты уже знаешь, чем закончится.
И я уже знала: закончится плохо. Но почему-то всеми силами хотела, чтобы вышло наоборот.
Сообразив поспешно убрать противень с подгоревшей пиццей, я освободила на столе место.
Руслан стал уверенно разбирать пакеты.
Из одного, приятно хрустящего бумагой, выставил на стол лотки с чем-то вкусным и горячим, из другого разложил упаковки сразу по шкафам.
— Это на завтрак и на первое время, — пояснил он, растолкав по полкам холодильника свежие продукты, а потом положил на стол золотой пластиковый прямоугольник. — А это карта.
— Я знаю, что это, — кивнула я на его вопросительный взгляд.
Он кивнул в ответ, назвал пин-код.
— Запомнишь? Нет, лучше запиши. — И вдруг улыбнулся. — А то были случаи…
Знаете, как солнце выглядывает из-за туч в пасмурный день? Вот такой у него была улыбка. Мне подумалось, что вот так, до складочек на небритых щеках, до морщинок в уголках глаз он улыбается очень редко. Что я получила подарок, вдруг осветивший небольшую кухню и вернувший мне радость.
— Да, лучше запишу, — улыбнулась и я. Нацарапала карандашиком цифры в примагниченной на холодильник записной книжке. Хитро прищурилась. — Надеюсь, она безлимитная?
Он засмеялся.
— Она безлимитная, … — пропустил он имя, которым хотел меня назвать, но с таким облегчением выдохнул, что я ему простила и это пропущенное имя (Что же там было? Детка, малыш, милая? Или я слишком много на себя беру? Всего лишь Альбина, дорогуша, дырявая ты башка?), и это его «Лучше запиши! А то были случаи…».
«Сволочь!» — мотнула я головой.
— Полностью с тобой согласен, — сунул он карту мне в карман, словно точно знал, как я его назвала. — Ни в чём себе не отказывай.
Твою мать! Вот так просто: держи, это моя карта.
Мать твою! Вот так прямо: не отказывай себе ни в чём.
— Мы знакомы, да? — догадалась я.
— Немного, — кивнул он коротко, пряча улыбку.
Бросил на стул пальто, помыл руки и стал накрывать на стол.
«Руслан, значит?» — произнесла я мысленно и прислушалась к своим ощущениям.
Вспомнила букву «Р» на ключице, слова отца «он ошивается где-то рядом».
— А давно ты живёшь в этом доме? — включила я Пинкертона.
— С восьми лет, — пожал он плечами.
Чёрт! Пинкертон был пинком отправлен в отставку. Неужели и правда просто сосед?
— А кто живёт на втором этаже? — спросила я, конечно, с подозрением, хоть и понятия не имела, как буду проверять, что он мне расскажет.
— Раньше жил пьяница дядь Миша, известный в узких кругах поэт, — как ни в чём не бывало открывал Руслан контейнеры, выкладывал их содержимое на тарелки, доставал приборы.
Немного путался в ящиках (значит, был на моей кухне нечасто. «А может, совсем не был? — поднял голову уволенный Пинкертон).
— А надо мной? — показала я на пятый этаж.
— Жил академик Лаврентьев, профессор, преподаватель истории и генеалогии. А вместо кафе на первом этаже раньше была булочная. Моими любимыми у них были сочни с вишней. А дед любил Бородинский хлеб с тмином, кардамоном и ещё какой-то вонючей гадостью, — слегка скривился он.
— Ты жил с дедом? — догадалась я.
— Да. Отец погиб в горячей точке, он был военным.
— А мама?
— С мамой всё сложно. Когда после смерти отца, мы переехали сюда к деду, она была с нами. Но потом стала отдаляться всё дальше и дальше. Замкнулась. Ушла в себя. Я был слишком мал, чтобы понимать, что происходит. А дед дал ей время пережить смерть мужа. Каждый ведь по-разному проживает горе, кто-то быстрее, кто-то дольше. Каждому нужно своё время. Увы, дед слишком поздно понял, насколько всё серьёзно, — Руслан развёл руками. — Когда уже ничего нельзя было изменить.
— Прости, что я спросила.
— Ничего, — вздохнул он. — Это было давно. Я даже рад, что ты спросила. Иногда полезно вспомнить. Например, что когда-то я хотел пойти по стопам отца, — поправил он часы на запястье. Неожиданно старые армейские часы, видимо, память об отце.
— Тоже хотел стать военным?
— Я и стал. В шестнадцать лет поступил в кадетскую школу, потом военное училище, военная карьера и в итоге… охранное агентство.
— Ты работаешь в охранном агентстве?
— Я им владею. Садись, пока всё горячее, — положил он на салфетку нож, вилку и посмотрел на меня с видом: «Что-нибудь ещё хочешь знать, или допрос окончен?»
38
— Ты же не думаешь, что я съем всё это одна? — уставилась я на единственную тарелку.
— Не думаю, — слегка отстранила меня его рука, когда он потянулся за чем-то позади.
Легла на талию, бережно и едва касаясь, но… ко мне словно приложили раскалённый утюг.
Я выгнула спину, задержала дыхание.
Я не знала, кто он мне. Не понимала, что нас связывает, но, твою мать, меня от него качало.
Как шлюпку в шторм. Как верхушки сосен на ветру. Как пустую колыбель.
Скрипуче. Маетно. Сиротливо. Словно мне его не хватало.
«Что, блядь, происходит?» — рухнула я на стул, когда он меня отпустил.
И вздохнула, словно резко поднялась с глубины.
Вот что такое кессонная болезнь: головокружение, потливость, тошнота, декомпрессия, эмболия — я помнила. А кто этот мужик, от которого у меня в жилах закипала кровь — нет.
Как поймавшую глюк программу, меня сбоило. Но память упрямо молчала.
— Составишь мне компанию? — пригласила я его к столу без всяких выебонов.
— Аль, я, — посмотрел Руслан на часы, как бы давая понять, что не располагает таким количеством времени.
Но я точно знала, что дело не в этом. По какой-то неизвестной мне причине он не хочет (боится, что я буду задавать неудобные вопросы?) оставаться со мной наедине.
Но по той же причине я хотела прямо противоположного: чтобы он не уходил.
И уже решила слёзно умолять его об этом, даже слегка скривилась, как ребёнок, что собирается заплакать, когда он предупреждающе покачал пальцем:
— Только не бровки домиком.
Но именно домиком бровки и сложились.
«Ах ты кошачья морда!» — словно сказал кто-то внутри меня его голосом.
— Только если ты настаиваешь, — он тяжело вздохнул, упёрся руками в стол.
Салаты, мясо, какие-то потрясающие закуски, логотип ресторана на фирменных салфетках, — обвела я взглядом стол.
— Конечно, я настаиваю, Руслан. Во-первых, я одна столько не съем. Во-вторых, не хочу есть одна. А в-третьих… садись уже, — показала я на стул. — Пить что-нибудь будешь? Там в холодильнике есть шампанское.
— Не сегодня, — не глядя на меня, поставил он себе тарелку. — Но тебе могу налить.
— Мне воды. Но она тоже в холодильнике, — ответила я.
«Не сегодня» прозвучало оптимистично и мне понравилось.
Руслан принёс бутылку. Снял пиджак и остался в одной рубашке. Наконец-то сел.
Его лоб покрылся испариной. Рубашка прилипла к спине. Несмотря на то что выглядел он по-прежнему невозмутимым, на самом деле словно пробежал марафон — с таким трудом ему давалась эта невозмутимость.
«Нас явно связывала какая-то большая тайна. Очень большая», — скользила я взглядом по его плечам, шее, груди. Впрочем, я и так знала какая.
Он приносил мне цветы в больницу, сдал в ремонт мою разбитую машину, подумал о том, что у меня нет денег или они мне недоступны, и дал свою карту, привёз еды, купил продукты.
Он. Меня. Любит.
Блядь! Я отложила вилку.
— Руслан, мы…
— Ешь, — поднял он глаза и словно накрыл мой рот ладонью. — Всё остальное потом.
— Могу предложить пиццу, — улыбнулась я, видя, что моему гостю кусок в горло не лезет. — Правда, кулинарка из меня та ещё.
— Пиццу мы оставим на десерт, — едва заметно улыбнулся он, а потом вдруг подмигнул.
Меня словно окатило водой. Я только не поняла, кипятком или ледяной. Но почему-то подумалось: он меня любит. А я? Отвечаю ему взаимностью? Или у нас один из тех романов, где он серьёзный, надёжный, порядочный и безумно влюблён, но женат и верен жене (возможно, она даже больна, поэтому он не может её бросить), а я… я ему совсем не пара. Ветреная кокетка. Беспечная, легкомысленная, непостоянная.
Поэтому всё так натянуто. Он хороший парень (явно небедный, верный, заботливый), а у меня тяга к плохим и склонность влипать в неприятности, — фантазировала я, поглощая что-то безумно вкусное с трюфельным кремом. — Возможно, мы даже переспали, и мне даже понравилось (не зря же меня от него так откровенно штормит), но теперь он чувствует себя виноватым…
Я набрала в грудь воздуха, чтобы спросить: «Ты женат?», но не успела.
— Мне кажется, или где-то течёт вода? — прислушался Руслан.
Я удивилась и… подскочила, едва не перевернув тарелку.
— Чёрт! Я же собиралась… — пулей вылетела из кухни и рванула в ванную.
Там был потоп. Плавали коврики, в распахнутую дверь выплеснулось целое море.
— Твою мать!
Шлёпая по воде, я закрыла кран. Выдернула пробку. Ну какой дурак делает ванны без перелива?
— Идиоты! — выругалась я и стала бросать на пол все полотенца, какие видела.
— Соседи меня убьют, — тяжело дыша, я привалилась к стене, сидя прямо на мокром полу.
Минут двадцать мы устраняли потоп, без остановки елозя по полу неподъёмными полотенцами. Я совершенно выбилась из сил. Руслан выглядел не лучше.
— Не убьют, — выжал он последнее полотенце, бросил его на бортик ванны и рухнул рядом со мной. — Я об этом позабочусь.
Я усмехнулась: вот я дура — он же живёт подо мной.
Как же нестерпимо хотелось его обнять.
Как же невыносимо тянуло оказаться в его объятиях. Прямо здесь, на полу. Сорвать с него рубашку, прижаться к его горячему телу, к этой широкой вздымающейся груди. Ощутить его внутри себя.
Как же мучительно хотелось с ним секса, но… мне нравился другой парень.
И я целомудренно привалилась к плечу Руслана.
Впрочем, ни на что другое у меня всё равно не осталось сил.
39
— Ты живёшь подо мной, да? — улыбнулась я.
— Я живу под тобой, — ладонью вверх он протянул руку.
— Спасибо. За всё, — я вложила в неё свою. — У меня был чертовски трудный день.
— Поэтому я здесь, — сжал он мои пальцы. — Чтобы сделать его немного лучше.
— Ты ангел-хранитель? — выбрала я самую безобидную формулировку, что пришла в голову.
— М-м-м… почти. Скорее, я мог бы им стать, но… они ведь бесполые, а я нет.
Я засмеялась. Это что сейчас было? Подкат? Чёрт, а мне понравилось. Тонко.
Подняла палец, услышав незнакомый рингтон:
— Тебе звонят.
— Это тебе звонят, — ответил Руслан.
— Да? — удивилась я и, кое-как поднявшись, пошла искать, где бросила телефон.
Звонил Игорь.
На то, чтобы ответить три раза «нет» на его запоздалые вопросы «Надо ли мне чего?» «Нужны ли мне деньги?» и «Может, ему всё же приехать?» у меня ушло меньше минуты.
Но, оказалось, ещё мне прислал сообщение Макс.
«Как дела, принцесса?» — спросил он полчаса назад.
«Смотря какой принцессой ты меня видишь» — ответила я.
«Самой принцессной из принцесс, — тут же ответил он. — Прекрасной! Умной. Красивой. Юной. Немного капризной. И немножко заколдованной, — заставил он меня улыбнуться, и тут же вогнал в ступор невинным вопросом: — Руслан у тебя?»
«А вы знакомы?» — удивилась я.
На экране высветился входящий звонок.
— Да, принцесса, — сказал Макс, когда я ответила. — Мы знакомы. И я никак не могу ему дозвониться.
— Ну, мы тут были немного заняты…
— М-м-м…— многозначительно протянул он.
— Нет, нет, ничего такого. Чёрт! — поняла я, как это прозвучало, и расстроилась, что он подумал, что мы… — Мы устраняли потоп в ванной, — добавила я поспешно. — Дать Руслану трубку?
— Нет, просто скажи, чтобы перезвонил. — И он отключился.
Чёрт! Чёрт! Чёрт! Разозлилась я на себя. Ну зачем ляпнула, не подумав.
«А ещё у тебя самые красивые в мире глаза», — тут же прилетело сообщение.
— Ух ты ж! — сказала я вслух и с облегчением вздохнула. Нет, я ещё не всё испортила.
Повернула за угол. Подняла глаза от экрана.
Руслан стоял в коридоре и смотрел на портрет.
— Это ты его сюда повесила? — до того, как я успела раскрыть рот, спросил он, хмурый больше обычного, если, конечно, за «обычный» взять выражение лица, с которым он пришёл.
— Я не знаю, — пожала я плечами, удивившись его напряжению. — Когда я вернулась из больницы, он тут уже висел. Тебе тоже кажется, что мой портрет сюда не вписывается?
— Твой? — удивился он. — Нет, …, он не твой, — снова сделал он паузу, там, где должно бы прозвучать моё имя.
Блядь, да назови ты уже меня как-нибудь, Руслан! Уже дай мне понять в каких мы отношениях!
Кто я для тебя? Пчёлка, тыковка, Альбина Викторовна? Назови уже меня так, как называешь только ты! Даже если я тебе запретила!
— Откуда ты знаешь, что портрет не мой? — спросила я. И с чего вдруг решила, что я ему запретила, не стала даже думать, просто знала и всё.
— С той стороны стоят дата и подпись художника, — показал он на картину. — Когда её писали, ты ещё не родилась.
— Вот как, — удивилась я. А я и не догадалась заглянуть.
Немного расстроилась, но не столько из-за своей недогадливости, сколько из-за того, что портрет не мой: и сама картина, и девушка на ней, на мой вкус, были потрясающими.
Я хотела повторить, что, мне кажется, портрету тут не место, но телефон в руках загудел очередным сообщением, и я вспомнила, что Руслана ждут.
— Тебя искал Макс, — сказала я. — Он не может до тебя дозвониться.
Руслан приподнял одну бровь и показал на телефон, получивший ещё одно сообщение.
— Это он тебе пишет?
Не знаю, почему мне захотелось соврать. Но я сказал как есть.
— Он звонил. Сказал что-то срочное.
Я опустила глаза в телефон и снова невольно улыбнулась.
«И у тебя самые красивые в мире ямочки на щеках, когда ты улыбаешься», — написал Макс и прислал картинку из мультфильма: «Принцесса была прекрасная, погода была ужасная… А может, наоборот?»
Я покачала головой, улыбаясь и раздумывая, что же ему ответить?
— Я тебе мешаю? — спросил Руслан.
Чёрт! Когда я подняла глаза, он так стиснул зубы, что побелели скулы.
— Прости. Нет, конечно, — поспешно сунула я в карман телефон. Разве он не должен был сейчас срочно перезванивать? — Руслан, я…
Он не дал мне ответить. То есть не то, чтобы заткнул рот, просто вдруг резко засобирался, словно у него только что появились неотложные дела.
— Руслан, — встала я перед дверью, собираясь помешать ему уйти без объяснений.
И он объяснил. Кое-что. Мне — о себе самой.
Уже полностью одетый, в туфлях, в пальто, он посмотрел на меня сверху вниз. (Чёрт, какой же он здоровый и... красивый, чего уж!) А потом наклонился, подхватил меня за шею и накрыл мои губы своими.
Словно я сказала: «Нам надо расстаться», а он ответил: «Ни хуя, блядь, подобного!».
И мне, наверное, надо было его оттолкнуть. Отвесить пощёчину.
Но у меня случился очередной провал в памяти. Такой провал в провал.
Темнота. Умопомрачение. Наверное, такое же случилось, когда я вышла из магазина с десятью жуткими кофточками, что сейчас висят в шкафу с ценниками.
Я очнулась, когда вдруг повеяло холодом из открытой двери.
Сказал ли он мне что-нибудь на прощание, или того, что я поплыла от его поцелуя достаточно?
— Чёрт бы тебя побрал, Дымов! — выдохнула я. И испугалась.
Дымов?! Почему я назвала его Дымов? Какого чёрта я… Бля-я-дь…
Сердечко, буква «Р» и струйка дыма у меня на ключице. Мой Дым. Я звала его Дым.
Но из какой они жизни: он и моя татушка? Из этой или из той?
Хорошо бы из этой.
В руке сообщением моргнул телефон. Но я не ответила, даже не прочитала.
Я метнулась к окну посмотреть: у Руслана правда дела или он просто ушёл.