Глава 26

Алексия

Клим кидает на меня быстрый взгляд и направляется прямиком в нашу сторону. Я вся съёживаюсь и боюсь того, что вот-вот грянет. Нет сомнений в том, что ничего хорошего не будет. Я знаю это и чувствую.

Моё сердце словно оказывается пронзённым сотней тысяч острых и ядовитых игл, и одна из них — самая толстая и отравленная — вонзается в самый центр, принося мне невыносимую боль. Так больно мне никогда не было.

В несколько шагов Север преодолевает между нами расстояние и смотрит на Катю, свою жену, не обращая никакого внимания на меня. Словно я пустое место и ничего не значу для него. Совершенно. И от этого становится ещё больнее. Хотя куда уж сильнее.

Я словно разлетаюсь на миллионы осколков и падаю всё ниже и ниже, в самую бездну тьмы, что совсем скоро станет для меня привычной. Там холодно и темно, там я лишусь эмоций и превращусь в безжизненное каменное изваяние.

В этот самый момент то счастье, которое я ещё сегодня утром чувствовала от этого мужчины, умирает. Умирает прямо на моих глазах, стоило только влететь Климу в его дом, где мне, собственно, нет никакого места.

И тут я чётко понимаю, что все слова, что говорила Екатерина — правда. Что он не простит предательство, хоть оно и было совершено не из корыстных побуждений, а для спасения дорогого мне человека. Это ничего не меняет. Север не простит, а просто возненавидит меня.

— Клим, — пытаюсь его окликнуть, но голос стал таким хриплым, что почти не слышен из-за страха потерять в один момент всё, чем жила всё это время я.

Мужчина, который смотрел пристально на свою настоящую жену, перевёл взгляд на меня. Он смотрит в глаза, а кажется, в самую душу проникает, раздирая её в клочья. Я чувствую, как щиплет у меня в глазах, но никак не обращаю на это внимание, потому что всё это меня не интересует. Я просто смотрю в его темные глаза, пытаясь понять, о чём он сейчас думает и что на самом деле чувствует.

Я хочу знать всё, что на его душе, и понять, что будет дальше. Нужна ли я ему — та, которая обманула, предала, или же я увижу в его глазах пламенную ненависть к женщине, которую он считал своей много ночей.

А вижу в них боль и разочарование. И не знаю, что меня бьёт сейчас сильнее — его боль, которую так же чувствую и я, или же разочарование во мне, как не только в женщине, но и вообще, как в человеке. А может быть всё вместе, отчего по моим щекам, уже не сдерживаясь, текут слёзы боли. Ноги подкашиваются из-за осознания того, что между нами теперь уже точно всё кончено.

Потому что он не простит.

— Алексия, — моё настоящее имя, впервые слетевшее с его губ, отдаётся во мне пеплом раскалённого огня, сжигая всю меня дотла. — Иди к сыну, — говорит чётко и, я бы даже сказала, холодно и твёрдо, будто я для него чужой человек.

Собственно, так оно и есть. Я ему никто. Лишь мать его ребёнка, но не жена. А предательница, которая легла под него из-за денег, хоть и спасала на тот момент маму, которой срочно нужна была помощь. Но меня это никак не оправдывает.

Я могла поступить по-другому. Найти другой выход, а вместо этого поступила так подло и низко. И сейчас его холодность и разочарование оправданы. Но вот моё глупое сердце всё равно рвётся к нему, пытаясь всё объяснить и рассказать. Хоть и умом-то я понимаю, что об этом нужно было думать раньше — рассказать, когда всё ещё не было поздно. Тогда как сейчас — поздно, потому что та ниточка, что была между нами, разорвалась, и теперь её уже ничто не склеит.

— Клим, — подаюсь к нему, и пальцы одной руки тянутся к его плечу, чтобы хоть на мгновение прикоснуться, почувствовать его тепло хоть на один последний миг.

— Алексия, иди к сыну! — вновь повторяет более жёстко, не давая мне к нему прикоснуться, останавливая всего в нескольких миллиметрах от себя.

В последний раз поднимаю на него взгляд и смотрю, смотрю, чтобы насладиться этим тёплым шоколадом его глаз, в которых сейчас самая настоящая буря, адресованная лишь мне одной.

И я понимаю, что он любит свою жену. Он не оставит её никогда. Тогда как меня действительно выкинет, как ненужного котёнка, и заберёт ребёнка себе, воспитав его с законной женой.

Смотрю всего миг и, развернувшись, иду в кухню, где наверняка мой мальчик нервничает и переживает, не зная, где его мама, которая его так сильно любит.

Я иду, ровно держа спину и вскинув голову вверх — для того, чтобы непрошенные слёзы перестали скатываться по щекам. Я не хочу показывать свою боль кому бы то ни было. Не здесь. Не сейчас.

Захожу на кухню, где в люльке лежит моё чудо. Подхожу к нему и сквозь слёзы смотрю и улыбаюсь. Поднимаю руку и прикасаюсь к бархатистой коже сына, провожу по пухленьким щёчкам, беру маленькие крохотные пальчики в свою ладонь, слегка сжимаю.

— Моё маленькое чудо, я тебя очень сильно люблю, Серёжка. Очень сильно любит тебя мама… Знай это, дорогой, — шепчу ему, а он смотрит на меня и улыбается. И я в ответ дарю ему такую же улыбку.

Из гостиной доносятся громкие голоса, но разобрать, о чём разговаривают Клим и Катя, я не могу, и это ещё больше угнетает меня, внутри меня разрывает щемящая боль. И вдруг в это время тишину кухни разрывает трель моего мобильного в кармане.

Вынимаю аппарат и, не видя сквозь всё же льющиеся слёзы имя звонящего, принимаю вызов, поднося телефон к уху.

— Да, — голос тонкий, хриплый от слёз и страха.

— Ляля, — слышу взволнованный голос брата, и меня захлёстывает очередная волна боли и стыда, потому что я понимаю, что не только Севера я предала, но и своего брата, который знал обо всём. Но молчал ради меня. — Алексия, хорошая моя… Сестрёнка, — повторяет мне в трубку, а я вся сжимаюсь и без сил оседаю на пол, не прекращая держать крохотную ручку сына.

Зажмуриваю глаза и всхлипываю, пытаясь не зарыдать во весь голос и не дать понять, как я себя сейчас чувствую. Но Демьян слишком хорошо меня знает и чувствует, в каком я сейчас состоянии.

— Ляль, хватит ныть, ну что ты? — пытается успокоить, а я только тихо всхлипываю, закусывая нижнюю губу, подавляю каждый громкий всхлип. — Что у вас там происходит? Ты как? Клим рвал и метал, стоило услышать, что его жена заявилась в дом.

— Он не простит, — сжимаюсь сильнее и просто уже падаю на колени, захлёбываясь в слезах.

Рядом сын, а я плачу, потому что сейчас во мне слишком много боли, и она раздирает меня на части. Рвёт моё сердце острыми длинными когтями, не жалея жизненно важный орган и меня саму.

— Он ненавидит меня, — повторяю, утыкаюсь в колени головой, сгибаясь над полом.

— Лясь, он простит.

— Нет, — качаю головой, вновь всхлипываю. — Такое не прощают.

— Алексия, у вас с ним сын, да и ты бы видела его перепуганные и взволнованные глаза, стоило мне только сказать ему, когда он спросил, что происходит.

— Так это ты сказал? — от слёз начинаю заикаться. — Зачем, Демьян? Зачем?

— Хватит молчать, сестрёнка. Ты убиваешь молчанием не только его, но и себя. Посмотри, что случилось с тобой за эти месяцы. Тебе надо было рассказать всё с самого начала. Он бы понял.

— Нет. Не понял бы, Дем. Это предательство. Такое не прощают.

— Прощают, — слышу тихий голос брата в трубке.

— Нет. Не прощают, да и у него есть законная жена Катя, тогда как я для него никто. Лишь мать его ребёнка. И всё, — пальцами я впиваюсь в собственные острые коленки, желая разодрать кожу в кровь, чтобы почувствовать вместо боли в сестре и пустоты, что заполняет душу, именно боль физическую.

— Тут ты неправа, сестрёнка. Если бы он не любил, у него не было бы таких сумасшедших глаз, когда он слушал меня. И он бы не летел к тебе, спасая от своей жены. Уж поверь. Я мужик — я знаю.

— Нет. Нет. Ты неправ, — мотаю головой из стороны в сторону, не веря в то, что он сейчас мне говорит. Это просто не может быть правдой. Всё это.

— Ты не узнаешь, пока сама не спросишь, — слышу твёрдый голос двоюродного брата, а по всему телу пробегают мурашки от его слов, потому что, чёрт возьми, после того, как он посмотрел на меня там, в гостиной — я чётко поняла, что он не любит, я ему не нужна.

Поэтому не верю во все слова Демьяна.

— Нет. Он смотрел на меня там, в гостиной, так, как будто я ему чужая, ненужная: холодно, разочарованно. В его глазах не было ни капли беспокойства или ещё чего-либо подобного. Зачем

ты мне всё это говоришь сейчас, Дем? Зачем даёшь надежду, когда потом она разобьётся вдребезги, и тогда от меня ничего не останется?

— Ты в это веришь, принцесса? Веришь, что ему не нужна? А что ты вообще знаешь о его чувствах насчёт себя, и о чём он всё это время думал? С чего ты вообще решила, что он не знал до этого времени, что ты — это ты, а не Катя?

Его последний вопрос взорвал внутри меня миллион чувств, отчего я застыла, забыв о том, что по моим щекам до сих пор струятся слёзы боли.

— Что ты сейчас сказал? — переспрашиваю его, потому что до сих пор не могу понять: послышалось это мне, или же он действительно задал мне этот вопрос?

— Ты уверена, что он не знал, что ты — это ты? Знаешь, сестрёнка, думаю, я не ошибаюсь. Ты не видела его, не видела реакцию на мои слова — на первую часть этих слов. А я видел. И поверь, в нём не было ни капли удивления, когда я назвал тебя по имени — Алексия. Уверен, что к этому моменту он уже знал твоё настоящее имя.

— Быть такого не может, — с моих губ срывается шёпот, и я застываю, как мраморная статуя, не пытаясь даже пошевелиться. — Он не мог знать, Дем, — тихо шепчу в трубку, слыша где-то на заднем плане ругань семьи Север.

Резко поворачиваю голову назад. Не знаю, сколько прошло времени после того, как из гостиной меня выгнал глава семьи и хозяин дома, и сколько я просидела на полу, глотая слёзы, но громкие голоса всё продолжали доноситься из комнаты, где остались двое человек.

Я не знаю, о чём их разговор, но догадываюсь. И в глубине себя боюсь, что он выберет её, потому что любит. Но в ту же секунду в мыслях бьётся голос Клима: “Алексия… Алексия…”

Север назвал меня моим именем. Не Катиным, а именно моим, тогда как он этого просто не мог знать. Как? Почему? Почему молчал и ничего не сказал? Почему не выгнал?

— Если он знал о том, что я не его жена Катя, то почему он меня не выгнал? — ошеломлённо слетает с моих губ.

— А это ты спроси у него. Я догадываюсь, но это я, Ляль, а он — это он. Хоть и мы оба мужики.

— Демьян, — рука опадает на пол, а из глаз вновь начинают бежать слёзы. Я не знаю, что сказать и что делать. — Я люблю его, — вырывается из меня, и я закусываю нижнюю губу.

— Я знаю, Ляль. Он достоин твоей любви. Я хоть и не настолько хорошо его знаю, но вижу по тому, как он к тебе относился всё это время. Если мужик не любит, он не оставляет у себя дома чужую женщину, которая ему не нужна, пусть и со своим ребёнком. И уж тем более не печётся о ней так, как это делал Север. Уж поверь мне, — ухмыляется брат.

— Я всё равно боюсь. Он так смотрел…

— Они всё ещё разговаривают?

— Да. Ругаются, кричат. Я не слышу, о чём.

— Вот и не слушай. Сейчас твоё дело думать о себе, чтобы на почве нервного срыва у тебя не пропало молоко, и о Серёжке, — я качаю головой, полностью с ним соглашаюсь, но, чёрт возьми, как же всё это сложно.

Я волнуюсь и переживаю. А внутри творится самый настоящий ад, который трудно утихомирить и не дать себе взорваться от переполняющей меня боли.

Я пытаюсь встать и сделать пару шагов вперёд, чтобы быть ближе к нашему с Климом сыну. Это та единственная, тонкая, но прочная ниточка, что осталась между нами. Я не хочу её разрывать, а чтобы она только крепче держала нас вместе, связывала, не позволяя разойтись по разные стороны.

Серёжка лежал молча, и, как только увидел меня зарёванную, вдруг нахмурился и захныкал, а у меня сердце сжалось от боли.

— Демьян, я тебе перезвоню. Серёжка плачет, — быстро лепечу в трубку.

— Хорошо. Ничего не бойся. Я рядом с вашим домом. Если что — позвони, и я тебя заберу.

— Хорошо, — соглашаюсь и быстро отключаюсь, осторожно и трепетно подхватывая сыночка на руки.

— Малыш, не плачь, я здесь. Со мной всё хорошо, Серёжечка. Мама рядом, — я ласково глажу головку, где чуть видно выступают тёмные волосики, как у папы, а вот цвет глаз оказался маминым — моим. — Всё будет хорошо, малыш мой.

Шепчу я себе под нос, осторожно укачивая сына на своих руках. В доме настаёт гробовая тишина, и даже я на миг замираю вместе с ней. Грудь сдавливает неизвестность, причиняя мне новую боль, полоснувшую лезвием острого кинжала.

Потом слышу громкий хлопок двери и тяжелые шаги. Замираю, крепче прижимая к своей груди маленькое сокровище, что дороже всех на свете. Но не могу унять внутреннюю дрожь, не зная, чего ожидать от мужчины, что стал мне самым дорогим на свете.

Я боюсь его потерять, как, впрочем, и сына. Это единственная частичка, что осталось у меня от любимого мужчины. Вот только моего или не моего?

Шаги раздаются всё ближе и ближе. А сердце моё стучит всё громче и быстрее. А потом замирает, когда чувствую, что Север стоит совсем близко. Между нами лишь считанные миллиметры.

Миг — и на своих плечах чувствую сильные крепкие руки, которые сжимают их. Вздрагиваю. Слышу за спиной, как тяжело и громко дышит мне в затылок Клим. И тут же зарывается лицом мне в волосы. С губ срывается вздох, и я слышу тихое, мужское, хриплое:

— Алексия…