41. Ника

— Ну что, Смирнова, готова завтра покорять судей⁈ — спросила тренер, когда мы сели на скамейку после очередного прогона номера, и я всё ещё чувствовала, как в теле гуляет напряжение от недавних элементов, как тянет мышцы и чуть дрожат руки от нагрузки.

— Готова… — угрюмо ответила я, опуская взгляд.

На самом деле, я не была готова.

Нет, если говорить честно — я была уверена в себе. В своём теле. В том, как я двигаюсь. В том, что номер отработан до автоматизма, что каждая связка, каждый поворот, каждый выброс ленты сидят во мне настолько глубоко, что я могу выполнить их даже с закрытыми глазами.

Но после того, что произошло вчера…

После того, как один из судей решил, что может позволить себе смотреть на меня так, будто я не спортсменка, а вещь.

После того, как он позволил себе говорить.

После того, как он позволил себе коснуться.

Переступив не просто границы — а всё, что вообще можно было переступить.

После того, как я дала ему отпор… Я не была уверена уже ни в чём.

Ни в честности отбора.

Ни в том, что вообще выйду на ковёр.

Ни в том, что меня просто не вычеркнут, не уберут, не задавят — тихо, без шума, без объяснений.

Как оказалось, этот самый козёл, по имени Сергей Викторович… главный судья.

Главный.

Тот, от кого зависит итог.

Знала ли я об этом?

Нет.

Не знала.

Но даже если бы знала, я бы сделала ровно то же самое.

Сказала бы. Отдёрнула бы. Ушла бы.

Даже если бы понимала, чем это закончится.

— Не волнуйся, Вероника, — мягко сказала Оксана Петровна, проводя ладонью по моему плечу, и это прикосновение, знакомое, спокойное, почти материнское, на секунду выдернуло меня из собственных мыслей. — У тебя всё получится. Ты одна из лучших. Если бы я сомневалась в тебе, не стала бы выставлять с номером. Травина вот вообще не участвует.

Травину-тварину действительно не взяли.

И, возможно, ещё неделю назад я бы испытала от этого лёгкое удовлетворение — потому что она и правда была заносчивой, слишком уверенной в себе, слишком привыкшей к тому, что ей всё даётся.

Она перестала пахать. Перестала вкладываться. И это быстро её догнало.

Но сейчас…

Сейчас мне было плевать на Травину. Плевать на чужие провалы.

Потому что я чувствовала — под угрозой стою я.

Попрощавшись с Оксаной Петровной, я направилась в раздевалку, стараясь идти ровно, не выдавая того, как внутри всё напряжено, как мысли бегают по кругу, цепляясь одна за другую.

Я открыла шкафчик.

Проверила купальник, который надену на завтрашнее выступление — аккуратно ли лежит, не зацепился ли где-то камень, не потянулась ли ткань.

Проверила ленту — не помялась ли, не перекрутилась ли.

Проверила шпильки.

Проверила всё.

Как будто от этого зависело больше, чем просто выступление.

Как будто контроль над этими мелочами мог хоть как-то компенсировать отсутствие контроля над остальным.

Потом я сняла тренировочный купальник.

Осталась полностью голой.

Кожа чуть холодела от воздуха, и я машинально поёжилась, потянулась за полотенцем, обернула его вокруг тела и пошла в душ, надеясь, что горячая вода хоть немного смоет напряжение.

Когда я почти закончила, когда вода уже стекала по коже, а мысли начали немного замедляться…

Я услышала звук. Тихий скрип двери.

Кто-то вошёл в раздевалку.

Я не напряглась. Даже не подумала об этом.

Девчонки часто возвращались. Забывали вещи.

Телефон. Резинку. Что угодно.

И посторонний сюда попасть просто не мог.

Поэтому я спокойно выключила воду.

Обмоталась полотенцем.

И только потом открыла стеклянную дверь, ведущую в раздевалку.

И замерла.

Внутри всё будто провалилось.

Как будто кто-то резко выдернул из-под меня опору.

Передо мной стоял он.

Сергей Викторович.

Не в коридоре. Не где-то далеко. Не случайно.

А здесь.

Внутри женской раздевалки.

Он стоял и смотрел прямо на меня.

И в этом взгляде уже не было даже той притворной сдержанности, которая была раньше.

Ни капли.

Он смотрел открыто. Плотоядно.

Как будто ждал именно этого момента. Как будто ему было всё равно, что это неправильно.

Что это запрещено. Что это — уже за гранью.

Мои пальцы на ногах сами собой поджались.

Дыхание стало тяжёлым, сбитым.

Как будто в груди стало меньше воздуха.

— Вы не имеете права находиться в женской раздевалке, — сказала я, и голос дрогнул, несмотря на то, как сильно я пыталась удержать его ровным.

Дверь душевой за моей спиной громко хлопнула.

Он не ответил.

Только сделал шаг ближе.

И только сейчас я заметила, что в его руках был мой купальник, который я оставила на лавке.

Он держал его, сжимал пальцами, мял.

Мне захотелось подойти, вырвать его.

Но я стояла.

Потому что на мне было только полотенце.

Потому что любое резкое движение — и оно может соскользнуть.

Потому что я вдруг остро осознала, насколько я сейчас уязвима.

Насколько открыта.

Насколько… беззащитна.

Я прижала руки к груди, сильнее сжимая ткань.

Судья продолжал смотреть на меня сверху вниз.

Не отводя глаз.

Я чувствовала этот взгляд физически.

Как давление.

Как будто он касается, даже не дотрагиваясь.

Хотелось сжаться, спрятаться.

Стать меньше. Исчезнуть.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, и голос уже звучал жёстче. — Что вам вообще от меня нужно?

Он снова не ответил. Сделал ещё один шаг.

И ещё.

Я отступила.

Инстинктивно. Как тогда, в зале.

Но там было пространство. Там можно было уйти.

А здесь…

За моей спиной — стекло. Душевая. Без замка.

Без выхода.

Я упёрлась в дверь спиной.

Холод стекла пробрался сквозь кожу.

И в этот момент страх ударил сильнее.

Резче.

Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

В горле. В ушах.

Я слышала его. Громко. Навязчиво.

Пальцы побелели.

Дыхание сбилось окончательно.

Я понимала, что если он сейчас…

Если он решит…

Мне некуда бежать. Только кричать. Только надеяться, что кто-то услышит.

Он остановился в шаге.

Его лицо оказалось настолько близко, что я почувствовала его дыхание — горячее, неприятное.

— Я думал, ты понятливая, — произнёс он наконец, тихим, низким, почти спокойным голосом. — Но, видимо, придётся объяснить.

— Что объяснить⁈ — я почти сорвалась на крик.

И в этот момент его рука поднялась.

Я не успела отреагировать.

Он медленно провёл пальцем по моей ключице.

Меня будто током ударило.

Я дёрнулась. Отшатнулась.

Это прикосновение было чужим. Липким. Отвратительным.

Не было ни мурашек. Ни тепла.

Только страх.

И резкое, почти физическое отвращение.

Мужчина улыбнулся, чуть прищурив глаза.

Ему нравилось видеть мою уязвимость.

— Ты же хочешь попасть на чемпионат? — спросил он.

Я сглотнула.

Горло пересохло.

— Тогда ты должна понимать… — продолжил он, чуть наклоняясь ближе, — что от меня зависит, поедешь ты дальше… или нет.

— И что? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, чужо.

— Ты можешь помочь себе… — тихо сказал он. — Просто нужно быть чуть умнее. И… сговорчивее.

Я понимала, о чём он говорит.

Знала, что такие вещи бывают.

Что об этом шепчутся. Что кто-то соглашается.

Ради медалей. Ради мест. Ради будущего.

Но это… Это не про меня.

Никогда.

Я молчала. Потому что если скажу — сорвусь.

Потому что если начну — не остановлюсь.

Я решила уйти. Просто уйти.

Плевать на всё. На него. На его слова.

Я сделала шаг в сторону. Попыталась обойти.

Но он среагировал мгновенно.

Схватил меня за запястье. Сильно.

Так, что я буквально застыла.

Его пальцы впились в кожу, сжались на ней.

— Я с тобой ещё не закончил, — сказал он тихо.

— А я с вами даже не начинала, — выдохнула я, пытаясь вырвать руку.

Он сжал сильнее. Я почувствовала настоящую, жгучую боль. И поняла, что после его прикосновений останутся следы.

Меня это взбесило.

Мужчина потянул меня на себя. Так, что теперь его губы оказались в считаных миллиметрах от меня.

— Уверена? — прошептал он. — От тебя требуется всего лишь сделать мне приятно. Чего тебе стоит?

Во мне что-то щёлкнуло.

— Пошёл. Отсюда. Нахер! — прорычала я, переходя на ты и забывая о границах.

Это урод давно нарушил их, когда начал смотреть на меня, как на кусок мяса.

Пяткой, со всего размаха, я ударила его по ноге.

Через обувь мой удар, наверняка, был почти незаметен. Но судья отвлёкся и поморщился.

А я, воспользовавшись возникнушей заминкой, вырвала руку, отскочила в сторону и побежала к двери раздевалки.

Распахнув её, я посмотрела на мужчину.

Сердце колотилось. Руки дрожали.

— Если ты сейчас же не уберёшься отсюда, я закричу! — сказала я. — Закричу так, что сюда сбегутся все! Пусть мне потом будет хуже — но ты здесь не имеешь права находиться!

Он снова усмехнулся.

Но теперь в этой усмешке было что-то другое.

Более холодное. Более жёсткое.

— Глупая маленькая гимнастка, — сказал он, проходя мимо. — Ты только что испортила свою карьеру.

Он вышел.

А меня трясло.

Трясло, пока я смотрела ему вслед.

Трясло, когда я закрывала дверь.

Трясло, когда я пыталась одеться и не могла нормально попасть руками в рукава.

Трясло, когда я выбежала на улицу.

Когда шла к остановке.

Когда набирала сообщение Никите.

«Я неважно себя чувствую. Еду домой. Сходи в кино без меня» — написала я.

Мы договаривались, что после тренировки, я поеду прямиком в клуб Никиты. Сегодня он заменял тренера и работал с ребятами, поэтому не мог забрать меня сам.

А потом, мы планировали поехать в кино в компании его друзей — Златки, Толика и Сани.

Но сейчас… Сейчас я не могла и не хотела куда-либо ехать.

Мне хотелось закрыться дома. Забиться в угол комнаты и просидеть в нём до завтрашнего дня.

Ведь так гадко я себя ещё никогда не чувствовала.

Я не знала, что будет завтра.

Но почти была уверена, что на чемпионат я не поеду.

И от этой мысли внутри всё медленно, болезненно сжималось.

Как я посмотрю в глаза тренеру?

Как я объясню?

Как скажу, что всё это… из-за него?

И скажу ли вообще?