47. Ника

Две недели спустя.

Время тянулось невероятно долго. Как будто стрелки часов не просто замедлили бег — они застряли где-то между делениями, зацепились и больше не двигались, оставляя меня в одном и том же моменте, который никак не хотел заканчиваться.

Я смотрела в одну точку, почти не моргая, будто если отведу взгляд — что-то упущу, пропущу этот звонок, который ждала уже не первый день, и от которого сейчас зависело слишком многое.

Сегодня адвокат должен был сообщить мне ответ по запросу на встречу с Никитой.

Я ждала этой встречи так, словно от неё зависел вопрос жизни и смерти.

Впрочем, так почти и было.

Потому что я начинала сходить с ума. В прямом смысле.

По ночам мне снилось, что Ник вернулся домой, как будто ничего не произошло, как будто всё это было просто дурным сном, лёг рядом со мной, притянул к себе и крепко обнял, так, как делал всегда, когда чувствовал, что мне тяжело.

Я чувствовала это тепло. Его руки. Его дыхание рядом.

А потом просыпалась.

В слезах.

И возвращалась в реальность, где рядом была пустая подушка, холодное одеяло и тишина, в которой слишком громко звучали собственные мысли.

Где я вновь оказывалась один на один со своими переживаниями, которые никуда не исчезали и не становились слабее.

Мама Никиты несколько раз приезжала ко мне.

И с каждым её приездом я всё сильнее ощущала, как между нами натягивается невидимая, но очень ощутимая нить напряжения.

От той женщины, что радушно встречала меня в гостях, называла невесткой, улыбалась и обнимала при встрече, не осталось почти ничего.

Мне казалось, она раздражалась от одного моего присутствия в квартире её сына, от того, что я нахожусь здесь, на его месте, в его жизни, пока его самого рядом нет.

Она задавала вопросы.

Много.

И каждый раз оставалась недовольна тем, что я не могла сообщить ей ничего нового.

Но ведь это не от меня зависело.

Я тоже почти ничего не знала.

Ни даты ближайшего судебного заседания. Ни состояния Ника. Ни того, как он вообще там.

И от этого становилось только хуже.

Мне хотелось бежать из дома, когда тётя Аня в очередной раз сидела на кухне, положив руки на стол, и молча смотрела на меня, не говоря ни слова, но в этом взгляде было больше, чем в любом крике.

Упрёк. Обвинение. Боль.

Я даже подумывала о том, чтобы съехать обратно к родителям вместе с котом, собрать вещи, закрыть эту квартиру и просто исчезнуть отсюда, чтобы не чувствовать на себе этот взгляд.

Но не решалась этого сделать.

Потому что Никита, вернувшись домой, просто не поймёт этого.

А может, поймёт?..

Иногда меня одолевали сомнения.

Настолько сильные, что я ловила себя на том, что начинаю прокручивать это снова и снова.

Может, Никита злится на меня? Может, не хочет видеть? Может, он там, в этой камере, думает обо всём этом и понимает, что если бы не я — ничего бы этого не было?

Ведь именно из-за меня он оказался в такой ситуации.

Эта мысль возвращалась снова и снова.

Но потом я заставляла себя остановиться.

Нет.

Он скорее удавится, чем обвинит меня.

Я знала его.

Знала, как он думает. Как чувствует.

Я совсем забросила тренировки.

Не «взяла паузу». Не «пропустила пару дней».

Просто перестала их посещать.

Знала, что чемпионат летом. Знала, что быстро могу потерять форму. Знала, сколько сил и времени вложено в это.

Но просто не могла заставить себя пойти в то место, из которого убежала от судьи.

В то место, где всё произошло.

Где Никита избил его и нажил себе проблем.

Само здание, сам зал, сама мысль об этом месте вызывали внутри неприятное, тянущее ощущение, от которого хотелось отвернуться и не возвращаться.

Я практически не выходила из дома.

Спускалась только для того, чтобы выкинуть мусор, быстро, почти бегом, не поднимая взгляда на людей вокруг, и добегала до ближайшего супермаркета за продуктами.

Возвращалась так же быстро.

Почти не готовила.

Питалась тем, что находила в холодильнике, не задумываясь ни о вкусе, ни о том, нормально ли это вообще.

Просто ела, чтобы не кружилась голова.

Прекрасно понимала, что так жить нельзя.

Что это не жизнь.

Что неизвестно, когда Никиту отпустят, и если я продолжу так — я сама себя развалю быстрее, чем закончится всё это.

Но ничего с собой поделать не могла.

Сил не было даже на то, чтобы заставить себя что-то изменить.

Я ничего не знала о Башкирёве.

О том, в каком он сейчас состоянии.

Выписали ли его уже или он по-прежнему лежит в больнице.

Лишь ждала.

Ждала, когда медэкспертиза установит степень тяжести.

Ждала, когда суд определит, наконец, статью, по которой Никита будет проходить.

Как будто от этого зависело всё.

Как будто это была точка, после которой что-то сдвинется.

Звонок на телефон вырвал меня из мыслей так резко, что я вздрогнула.

Сердце ударило сильнее.

Это был адвокат.

С замиранием сердца я подняла трубку и буквально вжала её в ухо.

— У меня для вас сразу две новости, — сразу начал Андрей Викторович.

— Говорите, — ответила я, вжимаясь поясницей в подоконник, — Свидание не разрешили?

— Да, — спокойно согласился адвокат. — Следователь не дал разрешение на встречу.

Я ожидала этого, но всё равно было больно.

— А какая вторая новость? — спросила я, заставляя себя не застревать в первой.

— Пришёл ответ по медэкспертизе Башкирёва, — мужчина помолчал несколько секунд, словно подбирая формулировку, и продолжил. — Было признано причинение средней тяжести вреда здоровью. Через неделю состоится суд по переквалификации обвинения и дальнейшему рассмотрению меры пресечения. Следствие будет настаивать на том, чтобы оставить всё без изменений, но с учётом заключения медэкспертизы у нас появляется основание переводить дело со сто одиннадцатой на сто двенадцатую.

— Я могу… прийти на суд?

Хотя бы так. Мельком.

Увидеть его. Моего медведя.

— Да, — кивнул он, хотя я этого не видела. — Вас вызовут в качестве свидетеля. Повестку я вам направлю, но лучше, чтобы вы были готовы заранее.

— Я приду, — сказала я почти сразу.

— Хорошо. Тогда вам нужно будет дать показания, — продолжил он. — Важно говорить спокойно, по фактам. Без лишних эмоций. Всё, что касается поведения Башкирёва по отношению к вам — это имеет значение.

Я сжала губы.

— Я скажу.

— Отлично, — коротко ответил он. — Тогда до связи. Я ещё уточню время и зал.

Мы попрощались, и звонок прервался.

Я так и осталась стоять с телефоном в руках, не двигаясь, глядя в одну точку.

Средняя тяжесть.

Сто двенадцатая.

Слова крутились в голове, сталкивались друг с другом, не укладываясь в чёткую картину, но где-то внутри, впервые за эти дни, мелькнуло что-то похожее на воздух.

Тонкое. Хрупкое.

Надежда.

Вечером я всё-таки собралась выйти на улицу.

Настроение, вопреки последним неделям, чуть поднялось, и я решила пройтись по району, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах и не вариться дальше в собственных мыслях.

Подышать всё ещё морозным, но уже по-весеннему другим воздухом.

Закутавшись в шарф почти по самый нос, я вышла из подъезда.

Возле скамейки, где летом обычно восседали соседки-бабушки, обсуждая всё на свете, стояла женщина.

Её длинное пальто не скрывало беременного живота.

Поправляя очки в широкой оправе на носу, она уставилась на меня так пристально, будто уже знала, кто я.

Когда я почти прошла мимо, стараясь не цепляться взглядом ни за что лишнее, незнакомка окликнула меня.

— Девушка, извините! — её тонкий голос дрожал. — Вы случайно не Вероника Смирнова?

Я обернулась и посмотрела на женщину внимательнее.

Совершенно точно, я не знала её.

Ни разу не видела.

— Это я, — прозвучал мой напряжённый ответ. — Мы знакомы?

— Нет, но вы знакомы с моим мужем.

Очень интересно.

И кто же её муж?

Внутри уже неприятно кольнуло предчувствие, от которого хотелось сразу развернуться и уйти.

— Его зовут Башкирёв Сергей Викторович, — продолжила она.

Я почувствовала, как тело моментально сковало напряжение.

Так резко, что даже пальцы на ногах поджались, будто я снова оказалась там, в той раздевалке.

Воспоминания нахлынули с новой силой.

Мерзкие. Тяжёлые. Такие, от которых хотелось отмыться.

Он же хуже чёрта.

Женат.

Жена беременна.

Судя по животу — на последних сроках.

Получается, он повёл себя, как последняя скотина не только по отношению ко мне, но и к этой женщине, которая сейчас стоит передо мной, нервно теребя край пальто.

Неужели она пришла закатывать сцену ревности?

— Я не хочу говорить о вашем муже, — ответила я, не скрывая раздражения, и уже развернулась, собираясь уходить.

— Подождите! Пожалуйста! — я услышала, что она почти побежала за мной, и снег под её ногами захрустел. — Я хочу попросить вас об одолжении!

Я продолжала идти, делая вид, что мне абсолютно всё равно, хотя внутри уже поднималась волна злости.

— Я знаю, что мой муж виноват… — продолжила женщина.

Она запыхалась, сбилась, попыталась договорить, но не смогла, и шаги за моей спиной замедлились.

Мне стало жаль её.

Не его.

Её.

Потому что она не виновата в том, что её муж — моральный урод.

Я неохотно остановилась.

Женщина нагнала меня и, придерживая большой живот, встала напротив, тяжело дыша, будто даже эта короткая дистанция далась ей с трудом.

— Говорите. Быстро, — почти рявкнула я.

— Я знала о наклонностях своего мужа, — она снова поправила оправу на носу, словно цеплялась за это движение, чтобы не развалиться. — Я сама была перспективной гимнасткой. Молодой. Наивной. Знающей себе цену. Пока в федерации не появился Башкирёв.

Я молчала и смотрела на неё.

— Он, как и вам, наверняка поставил мне условие — либо победа через постель, либо он засудит меня, — продолжила она, и голос у неё стал глуше. — Так вот я, в отличие от вас, не отказалась. Побоялась.

Она на секунду опустила взгляд.

— Как вы уже поняли… — она коснулась живота, почти автоматически. — Одним разом дело не ограничилось. У нас закрутились отношения, и мы поженились. Я думала, что Сергей больше не занимается таким… что всё это осталось в прошлом… но потом услышала про вас…

Женщина резко замолчала.

Как будто упёрлась в стену.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросила я, не выдержав. — Чего вы хотите?

— Заберите своё заявление на Серёжу, пожалуйста, — произнесла она и опустила взгляд вниз, словно ей было стыдно смотреть мне в глаза.

— Что, простите? — на секунду мне показалось, что я ослышалась.

— Понимаете… — продолжила женщина, сжимая пальцы. — Я беременна. Мне рожать через месяц… Ребёнку нужен отец…

Я даже не поняла, как из меня вырвался смешок.

Сначала короткий.

Потом ещё один.

А потом я уже не сдержалась и залилась в истерическом хохоте.

Вот оно что.

А чего ты ожидала, Ника?

Что она попросит засудить своего мужа по полной?

А как бы я поступила на её месте?

Да плевать.

Я не она.

— А больше вы ничего не хотите⁈ — сквозь смех произнесла я.

— Я понимаю, что вы злитесь и хотите справедливости! — горячо воскликнула моя «собеседница», делая шаг ко мне. — Но он и так получил по заслугам. Ваш мужчина избил его до потери сознания. До сотрясения. До переломов. Давайте остановимся на этом…

— Остановимся⁈ — я закричала так громко, что проходящая мимо парочка резко обернулась. — А ничего, что мой жених сейчас под следствием? Он в СИЗО уже две недели! И неизвестно, сколько он проведёт там времени! Заберу я заявление — и что? Он дальше безнаказанно будет приставать к девушкам⁈

— Его отстранили от судейства… Уволили со скандалом…

Женщина положила ладонь на живот и глубоко вдохнула.

— Да мне плевать! — резко ответила я. — Я ничего забирать не буду. И если вы сейчас не уйдёте, я ещё расскажу, как ваши с ним отношения начались… И вас затаскают по судам в качестве свидетеля. А вам это надо⁈ Займитесь собой и своим ребёнком!

Закончив свою пламенную речь, я обошла жену Башкирёва, и направилась к магазину неподалёку.

Мне срочно нужен был антистресс.

Большой кремовый торт отлично подойдёт.

Вот так.

Молодец, почти-Соколова.

Наконец-то ты научилась отстаивать свои интересы.

Я могла бы, конечно, сжалиться.

Могла бы забрать это чёртово заявление.

Сказать «ладно», закрыть глаза, сделать вид, что ничего не было.

Но с какой, собственно, стати?

Если Никита получит «по заслугам», то почему Башкирёва эта участь должна миновать?

Потому что у него семья?

Я сжала губы.

У медведя тоже есть семья.

Я.