48. Ника

Я стояла перед зданием суда, не решаясь сделать шаг вперёд.

Оно давило одним своим видом — прямыми, слишком ровными линиями, холодными окнами, в которых не отражалось ничего живого, как будто это здание было вырезано из реальности и существовало отдельно от всего остального мира, где есть тепло, голоса, прикосновения.

Я сжала пальцы в карманах пальто, чувствуя, как они подрагивают от напряжения, как холод ткани впивается в кожу, и медленно выдохнула, стараясь успокоить дыхание.

Где-то рядом хлопнула дверь, кто-то прошёл мимо, задевая меня плечом, и я вздрогнула.

Хватит.

Я заставила себя поднять голову, ещё раз посмотрела на вход, на тёмные стеклянные двери, за которыми скрывалось всё, что мне предстояло пережить, и сделала шаг вперёд.

На входе меня встретила охрана. Подав свой паспорт, я дождалась, пока его проверят, зарегистрируют, и только после этого прошла через турникет.

Внутри здание выглядело гораздо приятнее, чем снаружи — светлые стены, чистый пол, ровный свет.

Сдав пальто в гардероб, я направилась на поиски кабинета сто двадцать пять, сжимая в руке телефон, на котором было сообщение от адвоката с номером и временем заседания.

Я шла по коридору, читая таблички на дверях, стараясь не думать, не представлять, не прокручивать в голове то, что будет дальше, но мысли всё равно лезли, накатывали, цеплялись друг за друга.

Когда я нашла нужную дверь, оказалось, что это вовсе не кабинет, а зал, двери которого были открыты настежь.

Я заглянула внутрь и увидела, что за столами, друг напротив друга, уже сидят прокурор и адвокат Никиты, и их спокойствие, их рабочее состояние резко контрастировало с тем, что происходило у меня внутри.

Я нерешительно вошла в зал, чувствуя, как шаги становятся тяжелее, как будто пол под ногами вязкий, и за трибуной увидела несколько лавочек, к которым и поспешила, стараясь не привлекать лишнего внимания.

По пути я поздоровалась с Андреем Викторовичем.

Усевшись на лавку, я обратила внимание на стеклянную перегородку для заключённых, которая напоминала больше аквариум для рыб, чем что-то, предназначенное для людей.

Я даже нервно усмехнулась от подобного сравнения.

А потом… до меня дошло.

В этом, так называемом «аквариуме», и будут держать Ника всё заседание.

Он будет там.

Рядом.

В нескольких метрах от меня.

И в то же время — за стеклом, за границей, которую нельзя пересечь, к которой нельзя даже прикоснуться.

Я сжала сумочку, которая была в моих руках, так сильно, что кожа, из которой она была сделана, жалобно заскрипела.

Если сейчас так больно, что будет, когда я увижу его?

Словно почувствовав моё состояние, Андрей Викторович встал из-за стола и подошёл ко мне.

— Вероника Сергеевна, сегодня вас вызовут как свидетеля, — напомнил он.

— Я знаю, — я кивнула, поправляя длинную чёлку, которая так и норовила выпасть из тугой шишки.

— Говорите спокойно, без эмоций. Отвечайте на все вопросы честно, — продолжил адвокат, чуть понизив голос.

Я молча кивнула, показывая, что всё поняла.

По-другому и быть не может.

Я буду предельно честна.

Буду спокойна.

Собрана.

Нику нужна поддержка, а не разваливающаяся обуза в, и без того, трудной ситуации.

До заседания оставалось чуть меньше десяти минут.

Зал постепенно наполнялся людьми.

Неподалёку от места судьи села молодая девушка-секретарь, аккуратно разложила бумаги, проверила что-то в компьютере, полностью погружённая в свою работу.

Когда в зал зашла жена Башкирёва — та самая женщина, которая неделю назад стояла у нашего с Ником дома и просила меня забрать заявление, я даже не удивилась.

Это было… ожидаемо.

Делая вид, что не знает меня, женщина прошла в зал, не задерживая на мне взгляд, и села за стол рядом с прокурором, осторожно, придерживая живот.

Интересно, как она будет вести себя на заседании?

Будет ли смотреть на меня?

Или сделает вид, что меня здесь нет?

После этого в зале появился Саня.

С жизнерадостной улыбкой, словно он пришёл не на суд друга, а на какое-то обычное событие, парень прошёл вперёд и уселся на скамью рядом со мной, развалившись так, будто ему здесь было максимально комфортно.

— Ты что тут забыл? — зашипела я сквозь зубы, не поворачивая к нему головы.

— И тебе привет, Вероничка, — ответил он тихо, но с привычной лёгкостью. — Пришёл поддержать тебя и друга. Не будь такой вредной.

Я закатила глаза, но внутри всё равно отметила этот жест.

На мгновение мне даже стало легче от присутствия кого-то своего рядом, от того, что я не одна в этом зале, среди чужих людей и чужих взглядов.

Но это ощущение продлилось недолго.

Потому что в зал зашли мужчины в военной форме.

Я сразу поняла, что это конвой.

Они шли чётко, слаженно, и между ними был он.

Ник.

Мой медведь.

Когда он показался в дверях, у меня внутри всё резко обрушилось, и я едва не соскользнула с лавки, потеряв на секунду ощущение опоры под собой.

Не потому что он как-либо изменился.

Нет.

Он был прежним.

Просто в этот момент мне стало невыносимо от того, что он рядом, в одном помещении, на расстоянии нескольких шагов, но при этом чертовски недоступен для меня, как будто между нами поставили невидимую стену задолго до этого стекла.

Грудь сдавило, в глазах потемнело, и мне показалось, что я сейчас потеряю сознание.

Неосознанно я облокотилась плечом на Саню, цепляясь за него, как за точку опоры.

— Тихо ты, — пробормотал парень, придвигаясь ближе. — Если станет плохо, говори. Поняла?

Я молча кивнула, не отрывая взгляда от Ника, наблюдая за тем, как с него снимают наручники, как металл щёлкает, освобождая запястья.

Он ещё не посмотрел в зал.

Не увидел меня.

Я собрала все свои силы, вытерла глаза, в которых внезапно появились слёзы, сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом, и заставила себя держаться.

Когда моего медведя завели в этот чёртов аквариум и закрыли за ним дверь, он сел на единственную скамью внутри, чуть подавшись вперёд, и поднял глаза.

Пустой, абсолютно безжизненный взгляд пробежался по залу и остановился… на мне.

В этот момент он словно переключился.

В глубине его серых радужек мелькнула искра, едва заметная, но достаточная, чтобы я её увидела, чтобы за неё зацепилась, как за спасение.

И в этот же самый момент всё вокруг словно исчезло.

Люди.

Голоса.

Сам зал.

Между нами была стеклянная перегородка, холодная, прозрачная, но наши взгляды жили своей жизнью, не подчиняясь ни расстоянию, ни обстоятельствам, ни этим проклятым правилам.

Они говорили.

Без слов.

Понимали.

Обещали.

Что это закончится.

Что это не навсегда.

Что мы справимся.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле становится ужасно сухо, сжала пальцы, медленно подняла руку, поднесла её к губам и отправила ему воздушный поцелуй.

Наш знак.

Наш маленький ритуал.

Доказательство того, что даже не касаясь друг друга, мы вместе.

Никита чуть повёл уголком губ.

Почти незаметно.

Так, что любой другой бы не обратил внимания.

Но я увидела.

После чего, повторил этот жест.

Сдержанно.

Аккуратно.

Как будто это нужно было спрятать ото всех, сохранить только для нас двоих.

Но мне этого было достаточно.

Я отвела взгляд.

— Суд идёт! — раздался резкий голос, разрезая пространство.

Момент мнимого уединения оборвался так же резко, как и начался, и я вынужденно поднялась вместе со всеми присутствующими, чувствуя, как реальность возвращается, давит, наваливается.

Спустя мгновение в зале появился судья.

Все сели.

Я почти не слушала, что говорили.

Слова проходили мимо, рассыпались, не складываясь в смысл.

Я не понимала ни одного из них.

Как будто речь шла не о нас.

Не о Никите.

Не о моей жизни.

— Рассматривается дело о переквалификации действий подсудимого Соколова Никиты Сергеевича…

Я смотрела только на медведя.

На то, как он сидит.

Как держится.

И замечала, как он иногда переводит взгляд на меня, проверяя, здесь ли я, держусь ли.

— Свидетель Смирнова, пройдите к трибуне.

Ноги подняли меня быстрее, чем я успела что-либо сообразить.

Чтобы не упасть от волнения, я упёрлась руками в деревянную трибуну, чувствуя под пальцами её холодную, чуть шероховатую поверхность, и выжидающе посмотрела на судью.

— Представьтесь.

— Смирнова Вероника Сергеевна.

— Вам знаком Соколов Никита Сергеевич?

— Да, — я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

— Кем вы приходитесь подсудимому? — продолжил судья.

— Невестой…

— Ранее данные показания подтверждаете?

— Да.

— Имели ли место действия со стороны Башкирёва, которые вы воспринимали как давление или домогательства?

Конечно имели.

Иначе почему мы вообще здесь?

Я почувствовала, как злость поднимается внутри и уставилась на беременную жену Башкирёва, сидящую рядом с прокурором.

— Да.

— Вы сообщили об этом подсудимому?

— Да.

— Осознавали, что это могло спровоцировать его?

Я помолчала, пытаясь подобрать слова, которые не предадут ни его, ни меня.

Осознавала ли я? Нет, не осознавала…

Но если бы я тогда промолчала…

Он бы сейчас не сидел там.

Я резко подняла взгляд, пытаясь от неё отмахнуться.

— Нет. Я не просила его никого бить.

— Ранее подсудимый проявлял агрессию?

Я покачала головой.

— Нет. Он спортсмен. Он всегда себя контролирует.

— Достаточно, — произнёс судья.

Я кивнула и вернулась на место, чувствуя, как колени всё ещё слегка подрагивают.

Не сразу решилась посмотреть на него, но всё-таки посмотрела.

Никита тоже смотрел на меня.

Прямо. Спокойно.

И в его взгляде было тепло.

Несмотря ни на что.

Дальше говорили прокурор и адвокат.

Звучали слова, которые я не до конца понимала, формулировки, в которых терялась логика, потому что я не могла за неё зацепиться.

Я слышала только обрывки.

— … множественные удары…

— … потеря сознания…

— … заключение экспертизы…

— … средняя тяжесть…

Потом наступила короткая пауза.

Все замолчали, ожидая решения судьи.

Благо, он долго не думал и почти сразу вынес решение.

— Суд постановил переквалифицировать действия Соколова Никиты Сергеевича со статьи сто одиннадцать Уголовного кодекса Российской Федерации на статью сто двенадцать Уголовного кодекса Российской Федерации.

Боже.

Я едва не произнесла это вслух.

Внутри стало легче.

Совсем немного.

Путь не завершён.

Нас ждёт ещё много трудностей.

Но теперь Никите не грозит до восьми лет тюрьмы.

И это уже маленькая победа.

Судья говорил ещё что-то, а я смотрела только на Ника.

На его отросшие за три недели волосы.

На следы усталости, пролёгшие под глазами.

На руки, сцепленные в замок.

Смотрела и представляла.

Как стекло между нами исчезает. Как расстояние сокращается.

Как я подхожу, касаюсь его. Обнимаю. Целую.

И всё плохое заканчивается.

Но это были лишь желания.

Реальность была куда жёстче.

Когда заседание закончилось, конвой сразу подошёл к «аквариуму».

Так быстро, словно у них не было ни секунды лишнего времени.

Моё тело воспротивилось происходящему.

Не думая, я вскочила с лавки, сделала шаг вперёд, наблюдая за тем, как моего любимого поднимают, как надевают на него наручники.

Он обернулся всего на секунду, перед тем как его вывели из зала.

Найдя меня взглядом, он одними губами произнёс слово, которое я знала наизусть.

«Люблю».

На секунду внутри меня стало тихо.

Настолько тихо, что я перестала чувствовать тело.

А потом это слово как будто провалилось глубже — туда, где уже не держишься.

Горло болезненно сжалось, и меня дёрнуло вперёд раньше, чем я успела подумать.

Саня успел перехватить меня за руку, резко, но аккуратно, и потянул на себя.

Прижал к груди.

Начал гладить по волосам, пытаясь успокоить.

— Тише, — произнёс он негромко. — От того, что ты сейчас побежишь за ним, ничего не изменится. Тебя к нему не подпустят. Не усложняй. Не делай ему больно.

Я кивнула и уткнулась в вязаный свитер друга Ника, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются.

Краем глаза я заметила, как из зала выходит беременная жена Башкирёва.

Она выглядела подавленно.

Плечи опущены. Взгляд в пол.

Эта ситуация явно не нравилась ей.

Но, как и я, она ничего не могла изменить.

​