Глава 40.

— Значит, вот как всё было на самом деле, — сказал Ник. — Ты убил её мать, а потом продал её саму. Ради собственной шкуры.

— Я не хотел! — отчим бился лбом о снег, рыдал. — Я не хотел! Это всё он! Всё он!

Я бы хотела, чтобы этого признания не существовало. Чтобы оно оказалось бредом, чудовищной выдумкой. Но слова отчима, его залитое слезами лицо — были настоящими. И боль моя была настоящей.

Я ненавидела его до тошноты. Ненавидела за то, что он разрушил мою жизнь, украл у меня детство. Ненавидела за то, что он стоял сейчас передо мной на коленях — дрожащий, жалкий, весь в соплях и слезах — и просил у меня прощения. Какое он имел право вообще его просить? Как оно возможно, после всего, что он со мной сотворил?

Я чувствовала, как внутри всё кипит, как поднимается ком ненависти и рвётся наружу. Но вместе с этим… — и это было хуже всего — в груди поднималась волна липкой, мерзкой жалости.

Он трясся, как побитый пёс. Плакал. Умолял. И чем жалобнее звучал его голос, тем больше он вызывал у меня отвращения. Я мечтала ненавидеть его чисто, яростно, до конца. А он своим жалким видом украл у меня даже эту ненависть.

— Заткнись, — выдохнула я хрипло, и собственный голос показался мне чужим. — Просто заткнись.

Он поднял глаза — красные, опухшие. В них было столько страха, столько мольбы, что я не выдержала и отвернулась.

Часть меня хотела броситься на него, кричать, царапать, бить. А другая часть… хотела отвернуться, закрыть глаза и забыть о его существовании. Чтобы не видеть, не слышать, не помнить.

— Мышка, — голос Ника был ровным, спокойным. И от этого спокойствия мороз пробежал по коже. — Я сделал всё, чтобы вернуть тебе справедливость. Того ублюдка, что издевался над тобой, уже нет. А теперь — очередь этого.

Услышав это, отчим завыл, завалился на бок, упал в снег.

— Нет! — кричал он. — Пожалуйста, не надо! Алиса! Дочка! Пожалей меня ради своего брата!

— Кстати, — Ник перевел на меня взгляд. — Я забрал твоего брата. Теперь он будет жить с тобой, как ты и хотела. А такой отец, — Ник презрительно посмотрел на стоящего перед ним на коленях мужчину, — такой отец ему даром не нужен!

Я слышала все, что мне говорят, но половины не понимала — в таком сильном шоке находилась прямо сейчас. Мир вокруг стал серым пятном. Происходящее растворилось в каком-то вязком гуле. Внутри меня всё окаменело — как будто вместе с надеждой когда-нибудь встретиться с мамой только что умерла и я сама.

Только холодный щелчок — передёрнутый затвор — вернул меня в реальность.

Я подняла голову. Ник спокойно, почти равнодушно целился в голову отчиму. Тот, казалось, уже не верил в возможность своего счастливого избавления, и тихо плакал, уткнувшись в снег.

— Всё, мышка, — сказал Ник тихо, но твёрдо. — Этот урод больше не причинит тебе боли.

А я вдруг резко вырвалась из оцепенения.

— Нет! — закричала я, бросаясь вперёд. — Нет, Ник, не нужно!

Он нахмурился, посмотрел на меня, но не опустил оружие.

— Ты все слышала, — тихо сказал он. — Он сам признался!

— Я знаю… Я все слышала. Но не нужно его убивать…

— Он не заслуживает жить, Алиса!

— Но я не хочу! — мой голос сорвался. — Не хочу больше крови! Хватит с меня!

Ник удивлённо прищурился.

— Ты просишь… за него? — процедил слова он. — За того, кто убил твою мать?

— Я не за него прошу. Я прошу за себя! За брата… За тебя, в конце концов! Ты должен остаться человеком, а не орудием мести и справедливости. Ты достаточно мучил его… Он достаточно наказан. Хватит!

Последовала долгая пауза. Снежинки падали, таяли на моих щеках вместе со слезами. Ник медленно опустил руку с оружием. Отчим с надеждой посмотрел на меня, приподняв голову.

Я подошла ближе, схватила Ника за руку, сжала пальцы на его запястье, попыталась отвести в сторону пистолет.

— Пожалуйста, — прошептала я сквозь слёзы. — Не делай этого. Не нужно.

Ник посмотрел прямо мне в глаза, отцепил мою руку от своего запястья, прицелился и выстрелил. Отчим, как подкошенный, сразу же упал на снег.