Глава 41

Я ошиблась, полагая, что Ромка будет спокойно спать в детской, а мы с Ратмиром — в своих спальнях. В первую же ночь дома я распаковала матрас-кокон, поставила его на свою кровать и переложила туда сына. Таким образом я могла постоянно наблюдать за ним: проверять дыхание и следить за малейшими изменениями в настроении.

Никто не говорил, что материнство — это легко, но утром я встаю, словно выжатый лимон. Впрочем, Ратмир выглядит не лучше. Он спал чутко, заходил часто. Периодически я ловила приступы паники из-за отсутствия медперсонала, но его спокойствие и уверенность придавали мне сил и сохраняли трезвость мышления.

После завтрака мы направляемся в местный ЗАГС, чтобы оформить свидетельство о рождении ребёнка. Нас ждёт множество бюрократических процедур. Поскольку мы с Ратмиром не состоим в браке, ему нужно подать заявление о признании отцовства, а мне — подтвердить его. Для меня здесь нет сомнений: я хочу, чтобы у Ромки был законный отец.

На оформление документов уходит много времени. Сын капризничает и плачет. Водить его по госучреждениям в таком возрасте — задача не из лёгких. Я ещё не полностью наладила грудное вскармливание, поэтому каждое кормление вне дома похоже на пытку.

— С консульством я разберусь сам, — произносит Ратмир, когда мы подходим к автомобилю. — Это будет проще, учитывая связи.

— Они охренеют.

— Определенно, — даже не собирается спорить.

Я перекладываю сына в автолюльку и пытаюсь защёлкнуть ремни безопасности, но у меня не получается. Пальцы леденеют и не слушаются. Тихо ругаюсь про себя и слышу выдох за спиной:

— Давай я.

Ратмир не даёт мне отойти: подходит вплотную, нависает надо мной и начинает разбираться с заклинившим замком. От неожиданной близости пульс ускоряется, и становится жарко — даже печку включать не нужно.

Я смотрю на его руки и длинные пальцы, стараясь не вспоминать, что они делали накануне родов. Это было что-то вроде благотворительности по отношению к одинокой беременной девушке. Не нужно гадать, чтобы понять — на таком сроке у меня не могло быть любовника. Это Ратмир не обделён — мечется на две семьи. Хорошо хоть снял обручальное кольцо, когда приехал в роддом, и с тех пор не надевал его, чтобы не смущать врачей или госслужащих своим положением. Осуждающие взгляды были бы неизбежны, даже в свободной и толерантной стране.

— Готово, — кивает Ратмир.

Его голос прокатывается по коже, заставляя наэлектризоваться волоски. Я опускаю взгляд, прижимаю руки к туловищу и заново приобретаю способность говорить, двигаться и адекватно мыслить.

— Спасибо.

Когда мы приезжаем домой, на крыльце уже стоят Янка вместе с Эммой. Раньше я часто мечтала о том, что, повзрослев, мы будем дружить, гуляя с детьми, а потом и с внуками. И продолжим это до глубокой старости. Подруга проводит с нами время до позднего вечера, рассказывая много полезного, что не всегда запоминается. Янке непросто давалась учёба, а вот в материнстве она совсем не плавает.

— Думаешь, мы не справимся с первым купанием? — спрашивает Ратмир, явно устав от постоянной болтовни сестры. — На крайний случай посмотрим видеоуроки.

— Ты никак не можешь смириться с тем, что я в чём-то опытнее?

Мир слегка приподнимает брови, а я стараюсь сдержать прорывающийся смех. Их перепалки всегда вызывали у меня такую реакцию. За годы ничего не изменилось: они по-прежнему яро дискутируют, но продолжают стоять горой друг за друга.

— Опытнее? В чём? Как удержать ребёнка, купая в ванной? Не думал, что это настолько ответственная миссия.

— Нет, он всё же не может смириться, — возмущённо обращается ко мне Яна. — Неблагодарный гордец.

Наш первый день дома пролетает довольно быстро. Кажется, мы только проснулись, а на улице снова темнеет. И всё происходит по замкнутому кругу: кормление, смена подгузников, сон. Ромке много не нужно. Лишь бы под боком всегда была еда и чистая одежда.

Первое вечернее купание оказывается немного волнительным, несмотря на то что мы выпроваживаем Янку домой, заверяя, что справимся сами. Руки трясутся, сердце колотится быстрее. Я нежно зачерпываю воду и поливаю сына. Судя по тому, что он не издаёт ни звука и напротив, затаился, — ему нравится.

Мои шорты и широкая футболка промокают. Мир снял свою, смущая меня и привлекая внимание. Он стоит рядом, задумчиво наблюдая. Ванна просторная — в ней достаточно места, чтобы удобно разместиться. Когда Ромка станет старше, ему, уверенна, понравится здесь плавать. Если, конечно, мы останемся жить в этом доме.

Ратмир раскрывает большое банное полотенце, закрывая татуировку на боку. Я делаю вид, что не смотрю, достаю сына и вручаю его в надёжные руки. Смахнув назад лезущие пряди волос, — нервно улыбаюсь. О своём моральном состоянии молчу.

Внутри копится ядерная смесь из усталости, счастья и беспокойства. С одной стороны, я невероятно радуюсь тому, что наконец-то держу своего Ромку, наблюдаю за его ростом и развитием. Но с другой — во мне постоянно зреет чувство тревоги: всё ли я делаю правильно? Здоров ли он? Нормально ли я справляюсь?

Я должна быть сильной и собранной, но иногда опускаются руки, и я плачу тайком. Эти слёзы помогают немного разрядить напряжение, но не полностью. Очень хочется поддержки и понимания, особенно от близких. Наверное, я никогда столь часто не звонила маме, как сейчас. Просто так, чтобы услышать пару ласковых слов и понять, что движусь в верном направлении.

Когда я захожу в комнату, Ратмир уже заканчивает переодевать сына. Это я боюсь лишний раз прикоснуться к Ромке, чтобы не навредить, а его движения отточены до мастерства. Даже странно, что при таких данных и море нерастраченной любви к детям Мир не уговорил Аню родить ему.

Я ложусь на кровать, расстёгиваю бюстгальтер и приступаю к кормлению. Ратмир недолго задерживается в спальне, а затем приглушает свет ночника и уходит.

В этот раз явно идёт что-то не так. Грудь по-прежнему каменная, я чувствую наполненность, но Ромка часто крутит головкой и напрочь отказывается пить. Очевидно, устав со мной бороться, он засыпает, а я, перепуганная, пишу Янке. В одиннадцать часов вечера.

Советы просты и понятны: нужно немного сцедить молоко и только потом прикладывать ребёнка к груди. Беззвучно плача от боли и бессилия, я занимаюсь этим непростым процессом примерно час.

Вскоре я засыпаю, но ненадолго. Из сна вырывает очередное пробуждение сына. Я опять кормлю, с трудом борясь со смертельной усталостью. Ситуация повторяется точь-в-точь, несмотря на то, что я следовала всем необходимым рекомендациям.

В Австрии грудному вскармливанию придают слишком большое значение. Немало ресурсов выделяется на различные программы, афиши и поддержку матерей, включая бесплатный доступ к консультантам ещё в роддоме. Поэтому, когда Ромка начинает в очередной раз плакать, я чувствую себя бесполезной.

«Не давайте ребёнку смесь, иначе вероятность того, что малыш потом навсегда откажется от груди, — почти стопроцентная», — читаю на одном из форумов.

В третий подъём, который случается через час, я похожа на зомби. Кажется, не успела положить голову на подушку, как пришлось опять вставать.

Найдя в телефонном справочнике номер консультанта, я пишу ему сообщение. Плевать, что поздно. Мне нужно что-то решить с кормлением. Девушка сразу же откликается. Предлагает покормить сына из бутылки, а утром она приедет с подмогой и научит азам.

Меня разрывает от противоречий. На одной чаше весов конец грудному вскармливанию. На другой — невозможность накормить ребёнка.

— Нужна помощь? — заглядывает без стука Ратмир.

Он уже не спрашивает, можно ли войти. За эти дни Мир видел меня настолько разной, что, кажется, хуже не придумаешь: обнажённой, сонной, со всклоченными волосами и тёмными кругами под глазами. В недовольном настроении, с бушующими гормонами, с мокрой одеждой от протекающего молока. Сплошной антисекс. При таких данных будет легче всего по-дружески общаться исключительно ради ребёнка. Даже мысли не возникнет когда-либо потрахаться.

— Я не могу определиться, — мотаю головой, с трудом сдерживая слёзы и сбивчиво пересказывая ситуацию.

К счастью, Ратмир берёт решение на себя: спрашивает, где можно найти смесь, и уходит на кухню, заверив, что обязательно прочитает инструкцию и будет действовать в соответствии с дозировкой. А я остаюсь в комнате и качаю сына в коконе. Такого голодного и беспомощного. Истошно плачущего и явно недоумевающего от происходящего. Вокруг столько разговоров о том, как полезно грудное молоко, что я не могу избавиться от мысли, будто не справляюсь с одной из важнейших функций. Чувство вины топит и наполняет каждую клетку.

Когда Ратмир возвращается с бутылкой, я передаю ему инициативу и сажусь на противоположный конец кровати. В комнате тихо. Как только Ромка получает необходимую порцию еды, — сразу же стихает и с огромным удовольствием причмокивает. Настолько жадно, будто только в этом и нуждался.

— Всё, уснул, — докладывает Мир, встав с постели.

Я киваю и всхлипываю. Обещала себе держаться до последнего, а у самой по щекам катятся слёзы и заметно подрагивают плечи. Когда ко мне приближаются шаги, — я корю себя за слабость, но и не прогоняю Ратмира.

— Даш… В чём дело?

Он присаживается у моих ног и кладёт ладони на мои бёдра. Даже сквозь одежду эти касания жгут кожу. Я кусаю губы и с трудом заставляю себя поднять голову. Наши взгляды встречаются. У Мира он уставший и требовательный, но точно не холодный. Вызывает доверие.

— Скажи, я плохая мать?

В карих глазах вспыхивает раздражение.

— Блядь, Яны здесь больше не будет, обещаю.

— Она ни при чём. Ответь.

— Нет, — шумно выдыхает.

— Честно?

— Честно, Даш. Ты замечательная мать.

— Я не могу накормить собственного ребёнка. Все могут, а я нет, — грустно усмехаюсь. — Ты лучше меня справляешься с сыном, не боишься выкладывать его на живот, делать массаж и принимать решения. Зачем тогда мать?

— Мы разве соревнуемся? Я думал, у нас командная работа, — слегка вздёргивает уголками губ. — Я тоже часто охуеваю, и у меня есть страхи. Я беспокоюсь, как ты, и ещё мне кажется, что я тоже могу сделать что-то неправильно. Это новый опыт. Думаю, абсолютно нормально чувствовать потерянность.

Ратмир мягко касается моей щеки и вытирает слёзы подушечками пальцев. В горле сохнет. Я перестаю плакать, ощущая, как за рёбрами разливается покалывающее тепло. Я смотрю в глаза, перемещаюсь на губы. Сглатываю. Борюсь с желанием наклониться и попробовать их на ощупь. За почти девять месяцев я забыла о том, какими твёрдыми и горячими они могут быть.

Я не хочу его любить. С его упрямым и несговорчивым характером. С его грубостью и жёсткостью. С его цинизмом и другими пороками. Вместе с тем — с его заботой, отзывчивостью и умением тонко чувствовать. Не хочу. И не буду. Я уже когда-то сильно обожглась.

— Хочешь, я останусь с вами на ночь? — предлагает Ратмир, подбадривающе сдавливая ладонями мои бёдра. — Следующее кормление — с меня.

Я киваю и ложусь в кровать, наблюдая за тем, как Мир занимает другую половину. Нам не тесно. Комфортно.

Усталость накатывает моментально. Перед тем как крепко уснуть, я думаю о том, что сильно боюсь отъезда Ратмира. Настолько, что готова вцепиться в него клешнями и не отпускать, совершенно не испытывая мук совести за то, что краду его у другой.