Глава 31. Этический комитет

Арина

Я захожу в кабинет как обычно – в девять утра, с чашкой кофе, которую Даша ставит на стол ещё до того, как я снимаю пальто. За окном мартовское солнце, снег тает, с крыш капает. Весна. Время обновления. Я чувствую себя почти счастливой – после разговора с Олегом, после ночей, проведённых в его объятиях, после того как Константин наконец-то отстал. Внутри – тишина и покой.

Даша протягивает мне конверт – официальный, с логотипом Российского психологического общества. Я вскрываю его машинально, думая о предстоящих сеансах, о Кате, о том, что приготовить на ужин.

Письмо датировано вчерашним числом. Бланк, подпись председателя Этического комитета, печать. Я читаю первые строки, во рту становится горько, хотя я ещё не сделала ни глотка кофе.

«Уважаемая Арина Сергеевна!

В Этический комитет Российского психологического общества поступило заявление от Елены Владимировны Морозовой (вх. № 147/ЭК-03 от 15 марта с.г.) о нарушении Вами профессиональных этических норм в процессе осуществления психологической помощи её несовершеннолетней дочери – Морозовой Екатерины Олеговны, 12 лет, – а также в ходе Вашего взаимодействия с бывшим супругом заявительницы – Морозовым Олегом Викторовичем, 52 года.

Заявительница указывает, что, по её сведениям, Ваши отношения с Морозовым О.В. вышли за рамки профессионального контакта, что является нарушением следующих положений Этического кодекса психолога РПО:

- Статья 3.2: «Психолог соблюдает принцип конфиденциальности и не использует профессиональные отношения в личных целях»;

- Статья 4.3: «Психолог не вступает в интимные отношения с клиентами, членами их семей или лицами, находящимися в близком родстве с клиентом, на протяжении всего периода оказания психологической помощи и в течение как минимум трёх лет после его завершения»;

- Статья 5.1: «Психолог несёт личную ответственность за соблюдение границ профессиональных отношений и не допускает их нарушения под влиянием эмоциональных или иных факторов».

На основании поступившего заявления и в соответствии с регламентом деятельности Этического комитета РПО, настоящим письмом Вы ставитесь в известность о наличии этического запроса в Ваш адрес и предупреждаетесь о необходимости предоставления письменных пояснений по изложенным фактам в срок до 1 апреля сего года.

В случае подтверждения нарушения Вами Этического кодекса Комитет оставляет за собой право применить санкции, предусмотренные Положением об Этическом комитете РПО, вплоть до вынесения предупреждения от имени РПО, а также приостановления членства в РПО с последующим информированием общественности и потенциальных потребителей Ваших услуг.

С уважением,

Председатель Этического комитета РПО

Доктор психологических наук, профессор Е.В. Смирнова»

Я перечитываю письмо дважды. Трижды. Пальцы леденеют, в горле пересыхает. Елена. Та, чью дочь я вытаскивала из темноты. Та, которая пришла в мой кабинет с паническими атаками и бросила терапию, потому что «муж сказал, это всё выдумки». Она написала жалобу. Она хочет разрушить мою карьеру.

И это всё из-за ревности? Она даже не думает о дочери.

Я кладу письмо на стол, смотрю на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Но это уже не страх. Это гнев. Она ударила туда, где я не защищена. В мою профессиональную репутацию. В то, что я строила двадцать лет.

Я беру телефон, нахожу номер Ильи Андреевича. Он отвечает после второго гудка.

– Арина, дорогая, – голос у него бодрый, хоть это радует. – Что случилось?

– Илья Андреевич, – говорю я спокойно. – Мне нужен ваш совет. Я получила письмо из Этического комитета. На меня пожаловалась Елена Морозова.

– Морозова? Мать той девочки?

– Да. Она обвиняет меня в нарушении профессиональной этики. В том, что у меня отношения с отцом её дочери.

Илья Андреевич молчит. Я слышу, как он дышит – ровно, обдумывая.

– У вас действительно отношения?

Я закрываю глаза. Правда – это единственное, что я могу ему сказать.

– Да, – говорю я. – Я люблю его. И он любит меня.

– А терапия с девочкой?

– Завершена. Мы перешли на домашнюю терапию, но это уже не лечение в полном смысле. Катя здорова.

– Документально? – Он уточняет деловито, по-профессиональному.

– Да. У меня есть заключение о положительной динамике.

– Хорошо, – говорит он. – Это твоя защита. Готовь отчёт о завершении активной фазы терапии с Катей Морозовой. Подробно, с датами, с результатами. Покажи, что ты выполнила свою работу профессионально и до того, как между вами возникло что-то личное.

– А если они не поверят?

– Поверят, – уверенно говорит Илья Андреевич. – У тебя безупречная репутация, Арина. Ты – один из лучших кризисных психологов в городе. Одна жалоба обиженной женщины – это не приговор.

– Она не обиженная, – тихо говорю я. – Она – мать, которая ревнует своего бывшего мужа и свою дочь ко мне.

– Это не оправдывает ложные обвинения, – жёстко говорит он. – Ты не нарушала этику. Ты завершила терапию с ребёнком. Твои отношения с отцом не касаются профессиональной деятельности. Комитет это увидит.

– А если не увидит?

– Тогда мы будем бороться. Я со своей стороны помогу – напишу характеристику, подтвержу твою квалификацию. Успокойся, Арина. Ты не одна.

Я выдыхаю. Спасибо ему. За эти слова, за уверенность, за то, что он есть.

– Спасибо, Илья Андреевич, – говорю я. – Я подготовлю отчёт.

– И, Арина, – добавляет он, – не бойся. Ты имеешь право на счастье. Не позволяй никому отнять его у тебя.

Он отключается. Я смотрю на телефон, потом на письмо. Гнев не уходит, но становится тише. Я знаю, что делать. Я буду защищать себя. И свою любовь.

***

Вечером я приезжаю к Олегу. Катя уже дома, делает уроки. Мы ужинаем, болтаем о пустяках, я стараюсь не показывать, что меня гложет. Но Олег чувствует.

– Что случилось? – спрашивает он, когда Катя уходит в свою комнату.

Я достаю письмо из сумки, протягиваю ему. Он читает, и я вижу, как его лицо темнеет, как сжимаются челюсти.

– Елена, – говорит он. – Я убью её.

– Не надо, – тихо говорю я. – Это только ухудшит ситуацию.

– Как она могла? – Он сжимает письмо в кулаке. – Ты спасла её дочь. Ты вытащила Катю. А она…

– Она ревнует, Олег. Банальная женская ревность, вызывающая желание убрать соперницу с дороги.

– Но между нами давно ничего нет и быть не может. Она это прекрасно знает.

– Для неё это неважно. Она боится. Боится потерять не только тебя, но и Катю. Боится, что я займу её место. Её гнев – это страх.

– Это подлость, – жёстко говорит он.

– Это боль, – поправляю я. – И я понимаю её. Но это не значит, что я позволю разрушить мою карьеру.

– Что ты будешь делать?

– Готовить отчёт для комитета. Показывать, что терапия с Катей завершена до того, как между нами что-то началось.

– А если не поможет?

– Поможет, – говорю я, стараясь быть уверенной. – Я верю в справедливость.

Он обнимает меня, прижимает к себе. Я чувствую тепло его тела, слышу, как бьётся его сердце. Страх отступает.

– Я рядом, – говорит он. – Что бы ни случилось.

– Я знаю, – шепчу я.

***

Звонок в дверь. Громкий, настойчивый. Олег идёт открывать, я за ним. На пороге – Елена.

Она влетает в квартиру, не разуваясь, не здороваясь. Лицо красное, глаза блестят, волосы растрёпаны – она в ярости.

– Ах вы… – кричит она, переводя взгляд с меня на Олега. – Вы… вы не имеете права! Это моя дочь! Моя!

– Елена, успокойтесь, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие. – Вы напугаете Катю.

– А я хочу её напугать! – Елена переходит на визг. – Пусть знает, что её «новая мамочка» – шарлатанка! Что она спит с её отцом, нарушая все законы этики! Что я написала жалобу в психологическое общество, и её лишат лицензии!

Из коридора выбегает Катя. Она смотрит на мать, на меня, на отца. В её глазах – ужас.

– Мама? – шепчет она. – Что ты делаешь?

– Я защищаю тебя! – Елена поворачивается к дочери. – Она – чужая! Она хочет занять моё место! А твой отец… он просто промывает тебе мозги!

– Никто мне не промывает мозги, – голос Кати дрожит, но звучит твёрдо. – Я сама выбрала жить с папой. Сама.

– Потому что он разрешает тебе всё! – кричит Елена. – А я требовала, чтобы ты училась! Чтобы была лучшей!

– Ты требовала, чтобы я была идеальной, – Катя сжимает кулаки. – А я не идеальная. Я обычная. И я устала быть для тебя куклой.

– Катя… – Елена делает шаг к дочери, но та отступает.

– Зачем ты пытаешься всё разрушить? – Катя повышает голос, и я вижу, как по её щекам текут слёзы. – Мы счастливы – все, втроём. Я, папа и Арина Сергеевна.

Елена замирает. Её лицо искажается – от злости, от боли, от ревности.

– Она тебе не мать!

– А ты? – вдруг кричит Катя. – Когда ты привела дядю Женю, ты меня не спрашивала. И я тебе ничего не говорила, пока он у нас жил целый месяц. От него вечно воняло перегаром, я терпела. Потому что ты – моя мама. Но ты не имеешь права теперь осуждать папу и Арину Сергеевну!

Тишина. Елена смотрит на дочь, и я вижу, как её лицо бледнеет.

– Чтооо? – Олег делает шаг вперёд, и его голос звучит так, что стены дрожат. – Что ты сказала?

– Олег… – Елена отступает. – Это было давно. Я не…

– Ты привела в дом, где живёт моя дочь, какого-то мужика? – Олег не повышает голоса, но им можно убить. – И не сказала мне?

– Это моя жизнь! – Елена пытается защищаться. – Я имею право…

– Всё, что связано с моей дочерью и может ей навредить, – моё дело, – перебивает он. – Ты не имела права приводить в дом постороннего мужчину, тем более – алкоголика, пока там находится двенадцатилетняя девочка.

– Он не алкоголик, – слабо возражает Елена.

– Перегаром воняло – это не от мужского парфюма, – жёстко говорит Олег. – Ты подвергала Катю опасности. А теперь смеешь обвинять меня и Арину?

– Я не подвергала…

– Прекратите! – кричит Катя, закрывая уши руками. – Прекратите оба!

Она убегает в свою комнату. Я слышу, как хлопает дверь, как она плачет – громко, взахлёб.

Я поворачиваюсь к Елене.

– Вы довольны результатом? – спрашиваю я тихо. – Теперь вашей дочери придётся восстанавливаться ещё два месяца, как минимум.

– Это вы виноваты! – Елена тычет в меня пальцем. – Если бы не вы…

– Если бы не она, – перебивает Олег. – Наша дочь покончила бы с собой.

– Вы можете ненавидеть меня, – продолжаю я. – Можете писать жалобы, обвинять в нарушении этики. Но факт остаётся фактом: Катя здорова. Она счастлива. Она рисует, смеётся, ходит в школу. Для нас с Олегом, – я смотрю на него, – это самое главное.

Елена смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах борются злость и что-то другое. Стыд?

– Знаете, Лена, – говорю я уже мягче, – я рада, что ваша дочь выбрала жить у отца. Потому что здесь ей безопасно. Здесь её любят. А вы… поразмыслите над тем, что и кто вам дороже.

– Не вам меня учить, – бормочет она, но уже без прежней агрессии.

– Я не учу, – отвечаю я. – Я предлагаю. Приезжайте ко мне на сеансы. Не как пациент – как человек, которому нужна помощь. Вы теряете дочь не потому, что я её забрала. А потому, что вы сами её оттолкнули.

Елена смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на Олега. Он стоит, скрестив руки на груди, молчит, но я чувствую, как он напряжён.

– Вы оба… – шепчет она. – Вы оба пожалеете.

Она выскакивает за дверь, хлопает ею так, что дрожат стены.

Мы остаёмся вдвоём.

Я иду к Катиной комнате, стучу.

– Катя, можно?

– Не знаю, – всхлипывает она.

Я открываю дверь. Она сидит на кровати, обняв подушку, лицо мокрое от слёз. Сажусь рядом, обнимаю.

– Всё хорошо, – говорю я. – Ты молодец. Ты сказала правду.

– Она ненавидит меня, – шепчет Катя.

– Нет, – качаю головой. – Она просто не знает, как любить. Не умеет. Но она не ненавидит.

– А вы меня любите?

– Люблю, – говорю я. – Очень.

– И папа любит.

– И папа любит.

Она прижимается ко мне, и мы сидим так долго, пока слёзы не высыхают.

***

Поздно вечером, когда Катя засыпает, мы с Олегом сидим на кухне.

– Ты была права, – говорит он. – Я чуть не сорвался.

– Ты сдержался, – отвечаю я. – Это главное.

– Что будет с жалобой?

– Не знаю, – честно говорю я. – Я подготовлю отчёт. Илья Андреевич поможет. Но даже если комитет вынесет предупреждение… я не брошу Катю.

– А меня?

– И тебя, – улыбаюсь я. – Вас двоих я не брошу.

Он обнимает меня, и мы сидим в тишине, слушая, как за окном капает весенняя капель.

Завтра будет новый день. И я встречу его с верой.

Верой в справедливость.

Верой в любовь.