Глава 14

В мурманский порт, прибыл первый караван с военной помощью из США и Великобритании. На судах, привезли материалы, станки и вооружение необходимое для Советского Союза, в том числе тёплые вещи и консервы.

От Советского Информбюро 20 августа 1942.

Перевод

Связист принёс пакет в подвал, где размещался командный пункт роты, когда Руденко и Лаптев вносили последние изменения в журнал учёта личного состава.

Капитан проверил печати, вскрыл пакет и прочитал приказ. Затем вернулся к началу и перечитал его ещё раз.

Штурмин, стоявший возле стола со схемой позиций, заметил, как изменилось лицо командира роты. Руденко нахмурился, посмотрел на карту фабрики и только потом поднял глаза на собравшихся.

— Получен приказ о передислокации, — сообщил капитан. — К утру сдаём участок стрелковому батальону и выходим в тыл дивизии.

— Приказ по дивизии, — произнёс Руденко, положив лист на ящик. — После передачи участка рота выводится за Волгу, затем направляется в Ульяновск на отдых и переформирование. Постоянный состав и бойцы, восстановленные в правах и оставленные в подразделении, пойдут основой нового стрелкового батальона. Остальных после проверки документов распределят по частям или также оставят у нас, если штаб армии утвердит представления.

Лаптев взял приказ и внимательно прочитал формулировки.

— Значит, отдельная штрафная рота прекращает существование после завершения передачи участка, — заключил он. — Люди, которые ещё числятся в переменном составе и не закончили срок, будут направлены в другое штрафное подразделение. Восстановленные в правах становятся обычными красноармейцами и командирами.

Руденко провёл ладонью по лицу.

— На бумаге всё выглядит просто. В Ульяновске получим пополнение, оружие, командиров и через несколько недель станем полноценным батальоном. На деле сначала придут люди, которые не знают друг друга, потом выяснится, что половина имущества существует только в ведомостях, а отвечать за подготовку придётся с первого дня.

В его голосе не было радости, хотя возможность уйти с фабрики ещё недавно казалась почти несбыточной. Руденко слишком долго вытаскивал людей из боёв по одному, чтобы воспринимать новую должность как награду. Батальон означал больше солдат, больше оружия и больше возможностей. Одновременно он означал втрое больше фамилий в списках потерь.

Штурмин стоял у карты участка и смотрел на отмеченные корпуса, подвалы и проломы.

Скоро всё это придётся оставить.

Мысль должна была принести облегчение. Он устал от кирпичной пыли, сырости подвалов, постоянного гула в ушах и необходимости каждый раз считать людей после обстрела. Хотелось выспаться не между двумя налётами, вымыться горячей водой и хотя бы несколько часов не ожидать, что потолок обрушится от очередного попадания.

Вместо облегчения Алексей почувствовал тревогу.

За время обороны фабрика стала понятной. Он знал её опасные места, слышал по звуку, где осыпалась кладка, и мог почти с закрытыми глазами пройти из машинного отделения к нижнему выходу. В новом месте этого знания не будет. А здесь останутся другие люди, которые в первые сутки станут ошибаться именно потому, что ещё не знают, какой безобидный проём немцы пристреляли неделю назад.

— Кто принимает участок? — спросил Штурмин.

Руденко нашёл нужную строку в приказе.

— Батальон из второго эшелона дивизии. Командир — майор Горелов. Передовая группа придёт вечером, основные подразделения подойдут ночью. Щербина останется ещё на сутки и передаст сапёрам заряды, обрушения и нижние проходы. Вы с ним подготовите схему и проведёте принимающих командиров по самым опасным участкам.

— На старом заводском плане не отмечен новый коридор к машинному отделению, — сказал Алексей. — И вход под складским корпусом известен немцам. Это нужно показать на месте, иначе новый батальон может принять подвалы за тыл.

— Покажете, — распорядился Руденко. — Но не превращайте передачу участка в лекцию о том, что все до вас воевали неправильно. Горелов — опытный командир, а не пополнение из учебной роты.

— Мне достаточно, чтобы он не поставил пулемёт в окно, по которому немцы стреляют раньше, чем там появляется расчёт, — ответил Штурмин. — Остальное майор решит сам.

Руденко посмотрел на него и хмыкнул.

— Вот именно так и доложите. Без пояснения, что человек, выбравший это окно, обязательно идиот.

Майор Горелов прибыл незадолго до темноты вместе с командирами рот, начальником связи и двумя сапёрами. Остальные подразделения подходили небольшими группами, не собираясь под возможным артиллерийским налётом.

Горелову было около сорока лет. Невысокий, крепкий, с ранней проседью на висках, он носил перевязь на левой руке, хотя двигал ею свободно. Через плечо висел «ППШ», на боку — полевая сумка. В командный подвал майор вошёл без свиты и сразу попросил показать общую схему.

Руденко коротко доложил состав обороны, потери, расположение соседей и порядок смены.

— Снимать людей будем только после того, как ваши подразделения займут позиции и командиры проверят пути к ним, — закончил капитан. — На участке остаются сапёры Щербины. Нижние переходы и часть огневых точек покажет сержант Штурмин. Он участвовал в подготовке обороны с первого дня.

Горелов посмотрел на Алексея без особого любопытства. Его интересовал не человек с орденом, а участок, который предстояло принять.

— Основные опасные места успеем осмотреть до темноты? — спросил майор.

— Верхние позиции и двор — да, товарищ майор, — ответил Штурмин. — В подвалы лучше спуститься после наступления темноты, когда закончим смену передовых постов. Большую группу водить не стоит. Достаточно вас, командиров рот и сапёров.

— Так и сделаем, — решил Горелов. — Ведите.

Обход начался с главного корпуса.

Штурмин не пытался пересказать историю каждого боя. Он показывал только то, что могло убить нового человека в первые часы. Широкое окно над двором выглядело удобной пулемётной позицией, но немцы давно пристреляли его и после начала любой атаки били туда из орудия. Настоящая точка находилась глубже, за пробитой перегородкой, откуда расчёт контролировал часть двора и мог уйти через нижний пролом.

Горелов осмотрел обе позиции и приказал командиру первой роты не занимать окно даже временно.

У западной стены Штурмин показал проход, через который немцы дважды пытались войти в корпус. Передний участок оставался открытым намеренно. Наступавшие втягивались между станиной разбитого пресса и остатками перегородки, после чего попадали под перекрёстный огонь.

— Если встретить их у самого пролома, они залягут снаружи и вызовут артиллерию, — объяснил Алексей. — Здесь нужно позволить передовым пройти до станка. Тогда группа растянется, а люди снаружи не смогут сразу поддержать тех, кто уже вошёл.

Горелов прошёл по указанному маршруту сам, посмотрел на позиции с точки зрения наступающих и только после этого сделал отметки на карте.

— Гранаты бросали за передовую группу? — спросил майор.

— Несколько раз, — подтвердил Штурмин. — Но путь к своему подвалу оставляли свободным. Во время первого боя ящики с патронами чуть не перекрыли отход. Больше здесь ничего не складировали.

Майор приказал убрать всё лишнее и назначить отдельного бойца для проверки прохода перед каждой сменой.

Дальше они осмотрели наблюдательные места на верхнем этаже. Штурмин показал пролом, откуда стрелял по немецким позициям, но сразу предупредил, что пользоваться им постоянно нельзя.

— Немцы знают этот сектор и после любого выстрела накрывают этаж минами, — сказал Алексей. — Наблюдать лучше через щель ниже. Видимость хуже, зато человек не торчит на фоне неба.

Горелов попробовал обе точки и согласился.

В подвалах майор двигался ещё осторожнее. Здесь старый план почти не помогал. Один технический коридор обрывался возле рухнувшей насосной, другой проходил вдоль водяных труб к машинному отделению, третий вывел к завалу под трансформаторной. Между ними сапёры пробили новые переходы, которых не существовало до войны.

Щербина передал прибывшим сапёрам отдельную схему с зарядами, подготовленными обрушениями и безопасными маршрутами. Каждый заряд имел номер, точку управления и указание сектора, который должен оставаться свободным для своих.

— До проверки своими сапёрами ничего не переносить и не разбирать, — предупредил Щербина. — На потолок тоже смотрите. Часть зарядов стоит над проходами, а не возле пола. В подвал под складами без проводника людей не посылать.

Горелов внимательно выслушал сапёра и назначил двух офицеров отвечать за приём инженерного имущества.

У повреждённой арки Штурмин остановил группу.

— Одновременно здесь проходят не больше трёх человек, — пояснил он. — Опора треснула, сапёры усилили её брёвнами, но прямого попадания она не выдержит. Во время обстрела под аркой не задерживаться.

Майор посмотрел на подпорки, затем приказал обозначить опасный участок белыми полосами на стенах и подготовить обходной путь.

В нижнем коридоре под складским корпусом Алексей рассказал о немецкой егерской группе. Не о подробностях боя и не о том, сколько человек он убил сам, а о маршруте противника, попытке разделить силы и намерении вывести к фабрике штурмовую роту.

— Этот вход противнику известен, — закончил Штурмин. — Они могут попробовать снова, но второй раз пойдут иначе. Не рассчитывайте, что прежняя ловушка сработает без изменений. Держите наблюдение у складов, пост в поперечном ходе и ещё один — ближе к машинному отделению. Если услышите движение, не отправляйте отделение в темноту. Сначала перекройте выходы и определите, где находится группа.

Горелов посветил фонарём на следы недавнего завала.

— Связь с постами есть?

— Провод идёт по двум маршрутам, но немецкие сапёры могут его найти, — ответил Алексей. — Поэтому установлены ещё и звуковые сигналы по трубам. Схема кодов записана у Щербины.

Майор убрал фонарь.

— Этого достаточно. Дальше мои командиры сами распределят людей. Вы показали то, чего нет на карте.

В его словах не было ни похвалы, ни раздражения. Штурмину это понравилось. Горелов принимал участок без желания доказать сержанту своё превосходство и без попытки превратить чужой опыт в неприкосновенную инструкцию.

Передача продолжалась почти всю ночь.

Подразделения Горелова занимали позиции постепенно. Выходящее отделение оставалось рядом, пока новые бойцы не проходили путь до подвала и обратно. Телефонные линии проверяли с обоих концов. Запасы воды, боеприпасы на позициях, гранаты, имущество сапёров и медицинские материалы передавали по описям.

Постоянные сооружения, провод, инженерные запасы и часть боеприпасов оставались принимающей части. Рота Руденко забирала личное оружие, закреплённые за подразделением ручные пулемёты, снаряжение, документы и положенный носимый боекомплект.

К утру Горелов принял командование участком.

У входа в командный подвал он ещё раз просмотрел карту и сверил номера нижних постов.

— В первые сутки основные позиции без необходимости менять не стану, — сказал майор. — Людям нужно изучить переходы. Потом посмотрим, что придётся перестроить под состав батальона и имеющееся оружие.

— Немцы могут проверить смену уже сегодня, — предупредил Штурмин. — Обычно после затишья они сначала обстреливают несколько прежних точек, затем отправляют небольшую группу. У нового подразделения ищут привычку отвечать со всех позиций сразу.

— Значит, первую проверку встретим старым порядком, — ответил Горелов. — Спасибо за передачу участка, сержант. Дальше фабрика уже наша забота.

Штурмин пожал протянутую руку.

Слова майора неожиданно задели его сильнее, чем он ожидал.

Ещё вчера Алексей думал только о том, как выбраться отсюда живым. Теперь простая фраза о том, что фабрика стала чужой заботой, вызвала почти физическое чувство потери. Здесь погибли люди, которых он успел запомнить. Здесь Сивый впервые удержал пулемёт после гибели расчёта, Щербина потерял Василия, а Руденко несколько ночей подряд обходил позиции, потому что боялся, что рота развалится после очередного штурма.

Ни одна из этих причин не делала развалины родным домом.

Просто уходить оказалось труднее, чем мечталось.

Рота покидала фабрику небольшими группами через нижний ход. Раненых, которых разрешили перевозить, несли на носилках. Остальные шли сами. Никто не строился для парада, не произносил речей и не оборачивался по команде.

Сивый нёс «ДП» и два диска в сумках. Несколько раз он всё-таки посмотрел назад, туда, где над складами поднимался дым.

— Думаю, Горелов удержит, — сказал пулемётчик, когда они вышли к машинам. — Слушал внимательно, людей в окна без нужды не посадит. А всё равно странно уходить. Столько времени хотел отсюда выбраться, а теперь кажется, что чего-то не проверили.

— Что-нибудь обязательно забыли, — ответил Штурмин. — Схемы передали, заряды показали, проходы Горелов знает. Дальше уже его участок.

Алексей обернулся к фабрике.

Он ждал, что после приказа на смену станет легче, но вместе с облегчением пришла тревога за тех, кто остался на позициях. В развалинах ещё недавно были люди, которых теперь не хватало ни в строю, ни возле машин.

Оставаться из-за них не имело смысла. Рота выполнила приказ, сдала участок и уходила туда, куда её направили. Только от этого проще не становилось.

Машины тронулись, когда над городом начал светлеть дым.

До переправы добирались почти весь день. Колонна часто останавливалась, пропуская тягачи, санитарный транспорт и подразделения, двигавшиеся к передовой. За Волгой людей несколько часов держали в сборном районе, затем погрузили в вагоны.

Большую часть дороги бывшие штрафники спали.

Укладывались на досках, на полу и на собственном снаряжении. Оружие держали рядом. На станциях просыпались от команд сопровождающих, получали воду и горячую пищу, после чего снова возвращались в вагоны.

После Сталинграда тишина оказалась не успокаивающей, а подозрительной.

В первую ночь кто-то вскочил от лязга сцепок и схватился за винтовку. Несколько человек проснулись вместе с ним. Потом разобрались, выругались и снова легли, однако Алексей ещё долго смотрел в темноту.

Его тело привыкло просыпаться раньше сознания. Любой резкий звук означал гранату, обрушение или человека, подошедшего слишком близко. Теперь за тонкой стенкой вагона стучали колёса, кто-то храпел, пахло мокрыми шинелями, хлебом и оружейным маслом. Никакой непосредственной опасности не было, но организм отказывался этому верить.

Штурмин заставил себя убрать руку с «Вальтера P38» и закрыл глаза.

В Ульяновск прибыли под дождём.

На станции были целы крыши и окна. По платформе ходили грузчики, женщины несли корзины, возле склада разгружали ящики. У санитарной машины двое бойцов меняли колесо, ругаясь из-за заржавевшей гайки.

Нормальная жизнь раздражала своей обычностью.

Алексей понимал, что город не обязан выглядеть разрушенным только потому, что в нескольких сотнях километров люди живут в подвалах. И всё же целые стёкла, сухая одежда прохожих и торговка с корзиной яблок казались почти неприличными.

Сивый остановился возле вокзального здания.

— Я уже забыл, что в окно можно просто смотреть, а не проверять, не сидит ли там немец, — произнёс пулемётчик. — Здесь даже занавески висят.

— Не трогай, — ответил Штурмин. — Вдруг окажется, что за них тоже отвечает отдельный начальник.

Сивый усмехнулся и поправил ремень «ДП».

Бывшую штрафную роту разместили в казармах на окраине города. Первые дни ушли на медицинский осмотр, баню, получение белья и проверку документов. Люди отсыпались, ели горячую пищу и постепенно переставали вздрагивать от каждого хлопка двери.

Руденко вскоре вызвали в штаб формирования. Вернулся он уже с приказом о присвоении звания майора и назначении командиром батальона.

Новость встретили без торжественной церемонии. Несколько старых бойцов поздравили его, после чего Руденко сразу собрал командиров и начал распределять обязанности. Звание не изменило ни его голоса, ни привычки носить в планшете больше бумаг, чем туда помещалось.

Нечаева назначили командиром первой стрелковой роты. Сивого оставили при пулемётном подразделении помощником командира расчёта, обязав учиться распределять огонь, следить за боеприпасами и отвечать за людей. Он заявил, что прекрасно жил без подобных обязанностей, но уже вечером проверял списки имущества серьёзнее, чем многие кадровые младшие командиры.

Штурмина временно оставили в распоряжении командира батальона.

Он не знал, означает ли это будущий взвод, должность при штабе или решение, которое ещё не дошло из Москвы. Руденко тоже не объяснял. Только приказал пройти врачей, привести в порядок оружие и не вмешиваться в формирование подразделений без необходимости.

Первые два дня Алексей почти спал.

Он просыпался к обеду, ел, снова ложился и лишь к вечеру выбирался во двор. Рана на боку заживала нормально, плечо двигалось свободно, однако врачи несколько раз проверяли слух и задавали вопросы о головных болях, головокружении и сне.

Штурмин отвечал честно ровно настолько, чтобы его не отправили в госпиталь.

Голова иногда болела. В ушах после тишины появлялся тонкий звон. Ночью он несколько раз просыпался, не понимая, где находится, и искал рукой оружие.

Лежать ещё неделю под наблюдением Алексей не хотел, но и прежней уверенности в собственной неуязвимости уже не испытывал. Тело исправно напоминало, что оно не железное и однажды может не успеть за решением головы.

Когда становилось слишком тихо, Штурмин разбирал трофейный «Маузер», проверял крепления десятикратного прицела и перебирал немецкие патроны, полученные по распоряжению Ерёменко. Две сотни патронов одной партии были уложены в одинаковые пачки. На фабрике такой запас казался богатством. Здесь, в сухой казарме, они выглядели просто аккуратными картонными коробками.

Трофейный «Вальтер P38» он носил постоянно. Пистолет был удобнее «ТТ», позволял безопасно держать патрон в патроннике и не требовал перед первым выстрелом возиться с курком. Два запасных магазина находились в немецкой кобуре на ремне.

На четвёртый день за Штурминым пришёл капитан Зайцев.

Он нашёл Алексея возле оружейной комнаты, где тот помогал Сивому разбирать полученные для батальона диски к «ДП».

— Сержант Штурмин, вас вызывают в штаб формирования, — сообщил Зайцев. — Оружие оставьте в казарме, кроме пистолета. Разговор займёт не меньше часа.

Сивый поднял голову.

— Его опять куда-то забирают?

Зайцев посмотрел на пулемётчика.

— Когда решение будет принято, командир батальона сообщит подразделению. Пока продолжайте заниматься своим имуществом.

Сивый подождал, пока капитан отойдёт на несколько шагов, и тихо спросил:

— Алексей, вернёшься?

— Сначала узнаю, куда меня вызывают, — ответил Штурмин. — Не успеешь соскучиться, разбери оставшиеся диски и не перепутай исправные с теми, которые уже пометил оружейник.

— Значит, дело серьёзное, — заключил Сивый. — Ты даже не пошутил нормально.

Штурмин не ответил.

Он и сам чувствовал, что вызов не связан с обычным назначением в батальоне. Для этого хватило бы Руденко и приказа по формированию. Капитана Зайцева не прислали бы через половину города, чтобы предложить сержанту стрелковый взвод.

В небольшом доме при штабе их ждали двое.

Первым был полковник из Разведывательного управления Генерального штаба, которого Алексей видел во время поездки к Ерёменко. Высокий, худой, с усталым лицом и внимательными глазами, он сидел во главе стола.

Рядом находился крепкий мужчина лет сорока в форме майора. Он поднялся навстречу Штурмину и представился:

— Майор Степан Григорьевич Тихонов. Командир отдельной группы специального назначения.

На столе стоял чайник, лежали хлеб, печенье и несколько пирожных. После фабричных подвалов фарфоровые чашки выглядели почти вызывающе.

Полковник заметил взгляд Штурмина.

— Садитесь, сержант. Разговор действительно будет долгим. Чай можете наливать сразу: это не проверка выдержки.

Алексей сел и осторожно взял чашку. Чай оказался настоящим, крепким и сладким.

Пирожное он трогать не стал. Не потому, что не хотел. Просто в памяти слишком свежо стояли бойцы, делившие на четверых банку консервов возле разбитой стены. Разум подсказывал, что отказ от еды никого не воскресит, но рука всё равно не поднималась.

Полковник открыл папку.

— Мы изучили донесения по вашим действиям с момента прибытия в штрафную роту. Нас интересуют не награды и не количество убитых. Важнее другое: вы несколько раз самостоятельно оценивали обстановку, проникали через немецкие позиции, добывали документы, организовывали оборону и действовали против подготовленных специалистов противника. При этом возвращались и представляли сведения, которые можно было использовать дальше.

— Не каждый раз всё происходило по первоначальному плану, товарищ полковник, — заметил Штурмин. — Особенно когда первоначального плана не было.

— Поэтому здесь сидит Степан Григорьевич, — ответил полковник. — Ему предстоит решить, нужны ли вы его группе и сможете ли работать не один, а вместе с людьми, которые тоже привыкли принимать решения.

Тихонов до этого молчал, наблюдая за Алексеем.

— Моя группа внутри управления называется «волкодавами», — произнёс майор. — Название неофициальное и в документах не используется. Мы работаем за линией фронта, уничтожаем штабы, захватываем документы и специалистов, срываем подготовленные операции. Иногда нужно взять человека живым, иногда — убедиться, что он больше никому не передаст свои знания. Задания выполняются небольшой группой. Каждый умеет больше одной специальности, но никто не действует так, будто остальные только мешают.

Последняя фраза была сказана спокойно, однако смысл Штурмин понял.

— Вас беспокоит, что я слишком часто хожу один, — сказал Алексей.

— Меня беспокоит не само одиночество, а привычка решать за всех, когда рядом есть командир и группа, — ответил Тихонов. — В отдельных случаях один человек действительно проходит там, где трое поднимут шум. Но если вы не сообщите замысел остальным, они не смогут помочь, когда обстановка изменится. На войне самостоятельность полезна до момента, когда превращается в самоуправство.

Штурмин почувствовал раздражение, но подавил его.

Майор не обвинял его и не пытался задавить званием. Он говорил о реальной слабости, которую Алексей сам за собой знал. На фабрике несколько выходов закончились удачно. Это не означало, что следующий не оставит группу без командира отделения и без понимания, куда тот вообще исчез.

— Замечание справедливое, Степан Григорьевич, — ответил Штурмин. — Когда действовал один, отвечал в основном за себя. В группе порядок должен быть другим. Если замысел нельзя объяснить полностью, люди всё равно обязаны знать свою задачу, сигналы и действия при моём отсутствии.

Тихонов кивнул.

— Уже лучше. Теперь скажите, почему хотите перейти к нам.

— Я пока никуда не просился, — ответил Алексей.

Полковник усмехнулся, но Тихонов остался серьёзен.

— Тогда сначала о том, что вам предлагают. Пройдёте проверку, затем подготовку. Если подойдёте группе и группа подойдёт вам, получите звание лейтенанта и войдёте в её состав.

— Почему лейтенанта? — спросил Штурмин.

— Потому что сержантов в группе нет, — ответил Тихонов. — И потому что командовать вам уже приходилось. Остальное покажете на проверке.

Алексей посмотрел на полковника.

— А если не соглашусь?

— Вернётесь в батальон Руденко, — ответил тот. — После формирования получите взвод. Принуждать вас никто не будет.

Алексей поставил чашку.

Остаться в батальоне было проще.

Он знал Руденко, Нечаева, Сивого и других выживших. Здесь из него мог получиться хороший командир взвода, затем роты. Придётся учить пополнение, распределять оружие, разбирать дисциплинарные проступки, писать донесения и снова вести людей в бой.

Службу в стрелковой роте Алексей не считал потерянным временем. Здесь он научился воевать вместе с людьми, которых ещё недавно не знал, держать участок и отвечать не только за себя. Но большая часть того, что он умел, в обычном стрелковом подразделении оставалась невостребованной.

Он мог пройти через чужое охранение, долго наблюдать за целью и ударить там, где несколько человек способны сделать больше, чем целая рота в лобовой атаке. Для этого и создавали специальные группы.

Оставалось понять, с кем ему предлагают служить и чего от него потребуют. После фабрики Алексей не спешил связывать себя с людьми, которых пока даже не видел.

— Уходить из батальона только ради более спокойной службы я не собираюсь, — сказал Штурмин после паузы. — Но в небольшой группе от меня действительно будет больше пользы. Проверку пройду, а окончательно отвечу, когда познакомлюсь с людьми и увижу, как у вас поставлена подготовка.

Полковник посмотрел на Тихонова.

— Осторожная формулировка.

— Правильная, — ответил майор. — Я тоже не принимаю человека в группу только по папке.

Штурмин почувствовал облегчение. Ему не пришлось изображать восторг перед неизвестной службой или клясться в верности людям, которых он ещё не видел.

Полковник перевернул страницу.

— Есть ещё несколько вопросов. Первый касается приказов. В донесениях указано, что вы отказались выполнять заведомо бессмысленную атаку, после чего оказались в штрафной роте. Что будете делать, если командир группы отдаст приказ, с которым вы не согласны?

— Если позволяет время, изложу возражения и предложу другой вариант, — ответил Алексей. — Если командир подтвердит приказ, выполню. Исключение — явная ошибка, возникшая потому, что у него нет важной информации, известной мне. Тогда сначала сообщу эту информацию.

— А если времени нет? — спросил Тихонов.

— Выполню приказ, если он не основан на очевидно неверных данных. В бою группа не может устраивать совещание по каждому решению.

Тихонов принял ответ без комментариев.

Полковник продолжил:

— Второй вопрос. С кем из нынешнего батальона вы хотели бы перейти?

Штурмин сразу вспомнил Сивого.

Пулемётчик держался рядом с ним с первых боёв, быстро учился и не бросал людей. Он наверняка согласился бы не раздумывая, особенно если услышит, что группа будет действовать за линией фронта.

И именно поэтому брать его было нельзя.

— Никого, товарищ полковник, — ответил Алексей. — Сивый хорошо работает с «ДП» и может стать командиром отделения, но в специальной группе пока начнёт доказывать, что годится для любой задачи. Он полезет вперёд не потому, что это необходимо, а потому, что будет бояться показаться слабее остальных. Ему нужно сначала научиться отвечать за людей в обычном подразделении.

— Тяжело оставлять своих? — спросил Тихонов.

Вопрос прозвучал неожиданно.

Алексей посмотрел на майора и решил не прятаться за шуткой.

— Да, Степан Григорьевич. Тяжело, — ответил Штурмин. — Здесь я уже знаю, кто испугается, но останется на месте, кто полезет за раненым, а кого нельзя подпускать к лишним патронам, иначе начнёт палить во всё подряд. В новой группе людей придётся узнавать заново.

Тихонов кивнул.

— Иначе не получится. В группе каждый должен знать, чего ждать от остальных. На подготовке посмотрим друг на друга, а потом решите, готовы ли служить с нами.

Штурмин промолчал. Такой ответ его устраивал больше любых обещаний.

Полковник закрыл папку.

— Решение такое. С сегодняшнего дня вы временно поступаете в распоряжение Разведывательного управления Генерального штаба. В течение трёх дней отдыхаете в Ульяновске, проходите медицинский осмотр и получаете документы. На четвёртый день отправляетесь в Москву вместе с капитаном Зайцевым. Там начнётся проверка и подготовка. После её завершения майор Тихонов примет окончательное решение о зачислении в группу.

— Что с воинским званием? — спросил Алексей.

— Приказ о присвоении звания лейтенанта подготовлен и согласован, — ответил полковник. — Он вступит в силу с момента зачисления в распоряжение управления. Офицерское обмундирование и документы получите перед отправкой. Представление за захваченный немецкий портфель рассматривается отдельно и к переводу отношения не имеет.

Штурмин поднялся.

— Служу Советскому Союзу.

— Пока послужите ещё три дня в Ульяновске и постарайтесь никуда не проникать без приказа, — сказал полковник. — Капитан Зайцев выдаст предписание.

Тихонов тоже встал.

— В Москве обращайтесь ко мне по имени-отчеству. Я буду обращаться к вам «Алексей Иванович», когда документы подтвердят звание. До этого — сержант Штурмин. На подготовке поблажек из-за Сталинграда не будет.

— Они мне не нужны, Степан Григорьевич, — ответил Алексей.

— Это тоже проверим, — спокойно произнёс майор.

Капитан Зайцев отвёз Штурмина обратно в казармы.

Руденко ждал в небольшой комнате при штабе батальона. На столе лежали списки пополнения, ведомости вооружения и три кружки с давно остывшим чаем.

Выслушав доклад, майор откинулся на спинку стула.

— Значит, всё-таки забирают, — произнёс он. — Я представлял вас на взвод, но спорить с Генеральным штабом не стану. Там ваши способности действительно используют шире. Только не воображайте, что после нового звания можно забыть, как выполняются приказы.

— Тихонов уже объяснил примерно то же самое, товарищ майор, — ответил Штурмин. — Похоже, в моём деле это самый популярный вопрос.

Руденко некоторое время смотрел на него.

— Я привык, что вы рядом, Алексей. Когда начиналась очередная дрянь, можно было хотя бы спросить, что вы о ней думаете. Иногда ответ раздражал, но обычно помогал. Теперь придётся обходиться без этого.

Штурмин почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

Руденко впервые назвал его по имени без звания и фамилии.

— Вы справитесь, Павел Сергеевич, — ответил Алексей. — У вас теперь батальон и достаточно людей, которые умеют думать. Нечаев уже не тот командир, каким был у Дубровки. Сивый научится отвечать за расчёт, если не позволять ему изображать ветерана перед пополнением.

— Я не о батальоне беспокоюсь, — сказал Руденко. — Там работы много, но она понятная. Вы снова полезете туда, откуда нормальные люди стараются выбраться.

— Вероятно, — признал Штурмин.

— Тогда хотя бы не делайте вид, что вам никто не нужен, — произнёс Руденко. — На фабрике это несколько раз едва не закончилось плохо.

— Постараюсь, Павел Сергеевич.

Руденко протянул руку.

— Отдыхайте до отправки. Завтра получите новое обмундирование. С людьми попрощаетесь сами, без строя и речей.

Сивый узнал о переводе вечером.

Он долго молчал, сидя на койке и держа между коленями разобранный диск «ДП». Потом собрал пружину, закрыл крышку и только после этого заговорил:

— Значит, в Москву, а потом за немцами по особому счёту?

— Сначала проверка и подготовка, — ответил Штурмин. — В группу меня ещё не приняли окончательно.

— Примут, — уверенно произнёс Сивый. — Ты слишком неудобный человек, чтобы оставить тебя командовать обычным взводом.

Алексей усмехнулся, хотя весёлого было мало.

— Тебя оставляют помощником командира пулемётного отделения. Учись распределять позиции и следить не только за своим оружием. Руденко может поставить тебя на отделение раньше, чем ты думаешь.

— Я слышал, — сказал Сивый. — Ты им тоже объяснил, что меня с собой брать нельзя?

Штурмин не стал лгать.

— Объяснил. В группе служат люди с большой подготовкой. Ты попытался бы доказать, что не хуже, и полез бы туда, где нужно сначала подумать.

Сивый нахмурился.

— Может, я сам должен был решать?

— Когда будешь готов, решишь сам. Сейчас у тебя есть возможность стать командиром и не погибнуть в первой операции из-за желания кого-то впечатлить.

Пулемётчик несколько секунд смотрел на него, затем отвёл глаза.

— Злюсь, — признался он. — Но понимаю. Это ещё хуже.

— Пройдёт.

— Не обещай того, чего не знаешь, — буркнул Сивый. — Лучше отдай немецкий пистолет на память.

— «Вальтер» поедет со мной.

— Тогда хотя бы пачку немецких патронов.

— Они другого калибра.

— Жадный ты человек, Алексей.

На этот раз Штурмин рассмеялся.

Через три дня он получил офицерскую гимнастёрку, документы и предписание. Новые знаки различия лежали непривычно ровно, будто принадлежали другому человеку. Сержантские петлицы Алексей убрал в вещевой мешок, не решившись выбросить.

Перед рассветом капитан Зайцев подъехал к казармам на серой машине.

Штурмин вынес вещевой мешок, чехол с трофейным «Маузером» и деревянный ящик с немецкими патронами. «Вальтер P38» находился в кобуре на ремне.

Сивый и Нечаев стояли у крыльца. Руденко не вышел: в штабе уже принимали очередную группу пополнения.

— Письма писать не обещаю, — сказал Штурмин, укладывая винтовку на заднее сиденье. — Но если окажусь рядом, загляну.

— Только не ночью через окно, — попросил Сивый. — У нас часовые нервные.

Нечаев пожал Алексею руку.

— Удачи, товарищ лейтенант.

Новое обращение заставило Штурмина на мгновение задержать взгляд на бывшем командире взвода.

— Вам тоже, товарищ капитан.

Зайцев посмотрел на часы и приказал водителю трогаться.

Машина выехала из двора, свернула к станции и вскоре скрылась за мокрыми после ночного дождя домами.