Глава 17

5 сентября 1942 года рота 272-го стрелкового полка 10-й стрелковой дивизии внутренних войск НКВД отбив атаки врага, перешла в наступление. В ходе боя из замаскированного вражеского дзота ударил пулемётный огонь, и атака захлебнулась. В этот критический момент Алексей Ващенко поднялся во весь рост и с криком «За Родину! За Сталина!» рванулся к огневой точке. Раненый, он ползком добрался до амбразуры и закрыл её своим телом. Пулемёт замолчал на мгновение, но этого хватило: воодушевлённая подвигом товарища рота смяла врага.

От Советского Информбюро

Выходной

О выходном Тихонов объявил после вечернего разбора, когда Сулакшин уже собирал со стола схемы радиосетей, а Копытин поглядывал на часы, прикидывая, успеет ли ещё заглянуть в мастерскую.

— Завтра занятий не будет, — сказал майор. — Дежурство по графику, остальные свободны до утра понедельника. Кто останется ночевать в городе, оставьте дежурному адрес. На случай срочного вызова далеко от Москвы не уезжать, документы и пропуска держать при себе.

Ласкин довольно потёр ладони.

— Наконец-то можно поспать не по расписанию, — произнёс Борис.

— Ты всё равно проснёшься к подъёму, — заметил Сулакшин. — Потом будешь до завтрака ходить по коридору и мешать остальным.

— Не буду, Семён, — возразил Ласкин. — Я тихо пострадаю у себя.

Тихонов дождался, пока разговор стихнет, и посмотрел на Штурмина.

— И ещё одно, Алексей. Завтра никаких мастерских, полигонов и проверки патронов. Оружейники тоже люди и имеют право хотя бы один день прожить без тебя.

— Патроны привезли вечером, — напомнил Алексей.

— Поэтому ты и уговорил их остаться до полуночи, — ответил Тихонов. — В выходной оружие без тебя не испортится.

— Понял, Степан Григорьевич.

— Очень на это надеюсь, — сказал майор и закрыл папку. — Разбор закончен.

Ласкин собирался к старым знакомым, Сулакшин договорился встретиться с сестрой, Копытин хотел заехать в институт, где работал до войны, а Гарсиа достал два билета в театр и весь вечер делал вид, что никого не интересует, с кем именно он туда пойдёт.

Катерина догнала Алексея в коридоре.

— Завтра у Вали Серовой день рождения, — сообщила она. — Я иду со Степаном Григорьевичем и Сариком. Ты тоже приглашён.

— Она меня не знает, — сказал Штурмин.

— Знает, что ты недавно вернулся с фронта и служишь вместе с нами. Для приглашения этого достаточно.

Алексей остановился возле двери своей комнаты.

— Катя, я там никого не знаю.

— Познакомишься.

— Я не уверен, что стану хорошим украшением праздника.

— От тебя этого никто не требует, — ответила Катерина. — Посидишь среди нормальных людей, поешь нормальной еды и хотя бы один вечер не будешь рассуждать о взрывчатке.

— Я не всё время говорю о взрывчатке.

— Иногда ты говоришь о ранениях, — согласилась Катерина. — Это сильно меняет дело.

Штурмин хотел отказаться, но из кабинета вышел Тихонов.

— Даже не начинай, Алексей, — сказал майор. — Пойдёшь с нами. В крайнем случае сядешь в углу и будешь молча пугать артистов орденами.

— Вы уже всё решили?

— Катерина решила, — ответил Тихонов. — Я только не стал спорить с врачом.

— Правильный подход, — одобрила Катерина. — Завтра в два часа у машины. Форма выходная.

Утром Штурмин долго возился с новым кителем.

После фронтовой гимнастёрки плотное сукно казалось слишком жёстким, воротник мешал поворачивать голову, а лейтенантские знаки различия в петлицах всё ещё выглядели так, словно их пришили по ошибке.

С наградами было хуже.

Красную Звезду Алексей получил раньше остальных и успел к ней немного привыкнуть. Орден Ленина дали за захваченный в немецком штабе портфель и документы, по которым потом ударили по артиллерии и штабу танковой группы. Орден Красного Знамени — за генерала Рейнгарда, начальника его штаба и уничтоженного снайпера-инструктора.

Три ордена на груди молодого лейтенанта бросались в глаза сильнее, чем ему хотелось.

Штурмин несколько секунд смотрел на коробки, размышляя, не оставить ли хотя бы один орден в шкафу, но потом всё-таки прикрепил награды как положено. Объяснять Тихонову, почему он решил самовольно менять выходную форму, не хотелось.

У машины Алексей появился последним.

Катерина была в тёмном пальто и меховой шапке. Восканян держал завёрнутые в бумагу бутылки, Тихонов — коробку конфет. Рядом на сиденье лежал большой букет.

Сарик взял цветы и протянул их Алексею.

— Держи.

— Почему мне? — спросил Штурмин.

— У меня бутылки, у Степана Григорьевича конфеты, Катя отвечает за наше поведение, — объяснил Восканян. — Ты единственный остался без дела.

— Не прижимай букет к кителю, — предупредила Катерина. — Лента цепляется за орден.

Алексей переложил цветы на другую руку.

— Так лучше?

— Намного, — ответила Катерина. — Теперь постарайся не сломать их до квартиры.

Машина довезла их до Арбата и уехала обратно на базу. Тихонов оставил дежурному адрес Серовой и номер телефона соседней квартиры, откуда в случае необходимости обещали позвать кого-нибудь из гостей.

Москва была морозной, серой и непривычно целой.

Снег у тротуаров потемнел от угольной пыли, окна домов закрывали плотные шторы, стёкла оставались заклеенными бумажными полосами. На перекрёстках стояли патрули. По улицам шли военные, рабочие, женщины с сумками, курсанты и дети, тащившие санки через расчищенную мостовую.

После Сталинграда Алексей замечал то, на что раньше не обратил бы внимания: целые водосточные трубы, застеклённые окна, вывески, двери, которые открывались без необходимости сначала разгребать кирпичи.

Возле булочной стояла очередь. Когда дверь приоткрылась, на улицу вырвался запах свежего хлеба. По рельсам прошёл трамвай, звякнул на повороте и скрылся за домами.

Люди замечали и самого Штурмина.

Пожилой капитан, вышедший из магазина, посмотрел на его награды и молча отдал честь. Две женщины возле остановки проводили молодого лейтенанта глазами. Мальчишка в слишком большой шапке уставился на орден Ленина и едва не врезался в мать.

Алексей машинально поднял букет выше, прикрывая грудь.

— Не прячься за цветами, — сказала Катерина.

— Я их держу, как ты велела.

— Ты минуту назад держал иначе.

Восканян посмотрел на Алексея.

— Цветы всё-таки помогают, — заметил Сарик. — Без них люди решили бы, что ты направляешься прямо в Кремль получать четвёртый орден.

— Сарик, — предупредил Тихонов.

— Я молчал почти всю дорогу, — ответил Восканян. — Это вредно для здоровья.

Штурмин усмехнулся и перестал прикрывать награды.

Дом Серовой стоял в одном из старых переулков. Широкая арка вела во двор, на каменных ступенях лежал растоптанный снег, в подъезде пахло сыростью, табаком и едой, которую готовили сразу в нескольких квартирах.

На третьем этаже Катерина повернула барашек звонка.

Дверь открыла молодая женщина в переднике, с закатанными рукавами и мукой на локте.

— Катя, наконец-то! — обрадовалась она, обнимая Горелову. — Валя с утра уверяет, что никакого праздника не будет, а сама каждые пять минут спрашивает, кто пришёл.

— Знакомься, Лида, — сказала Катерина. — Это Степан Григорьевич Тихонов, Сарик Восканян и Алексей Штурмин.

Лида поздоровалась со всеми, посмотрела на свёртки и освободила проход.

— Бутылки сразу на кухню. Конфеты отдайте мне, иначе их кто-нибудь спрячет до чая. Цветы пока не разворачивайте, Валя сама примет.

В тесной прихожей уже висели пальто, шинели, женские жакеты и театральная шаль с длинной бахромой. Вдоль стены стояли сапоги, туфли и мокрые ботинки.

Из квартиры доносились голоса, звенела посуда, а кто-то в дальней комнате требовал найти ещё два стула.

Валентина Серова вышла навстречу гостям в светлом платье с широким воротником. Волосы она убрала назад, на рукаве оставалась нитка, которую именинница не заметила.

Катерина обняла её и представила мужчин.

Серова поздоровалась с Тихоновым и Восканяном, затем повернулась к Штурмину.

Её взгляд на несколько секунд задержался на наградах. Сначала она посмотрела на орден Ленина, потом на Красное Знамя и только после этого — на лицо Алексея. Удивление Серова скрывать не стала, но и расспрашивать не начала.

Штурмин протянул ей букет.

— С днём рождения, товарищ Серова.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — ответила она, принимая цветы. — Катя предупредила, что вы человек серьёзный, но не сказала, что букет будете вручать с видом офицера, сдающего секретный пакет.

— Боялся помять.

— Значит, за доставку ставлю отлично, — решила Серова и повернулась к Лиде. — Найди большую вазу. В маленькую они не войдут.

Раздевшись, гости прошли в зал.

Там сдвинули три разных стола и накрыли их несколькими скатертями. Стулья собрали по всей квартире и, судя по их виду, заняли у соседей. У стены стоял старый рояль, на котором лежали ноты, фотографии и тарелка с пирожками. Затемнённые окна были плотно занавешены, поэтому даже днём горела лампа под большим жёлтым абажуром.

Собралось около двух десятков гостей. Среди гражданских костюмов и женских платьев мелькали гимнастёрки и офицерские кители. Кто-то уже сидел за столом, кто-то курил возле форточки, женщины носили тарелки из кухни.

При появлении Штурмина разговоры на несколько секунд стихли.

Один из пожилых актёров привстал, разглядывая награды. Молодой мужчина с корреспондентским блокнотом машинально потянулся к карандашу.

Серова заметила это первой.

— Сегодня у меня день рождения, — сказала она, устанавливая вазу на рояль. — Поэтому служебные вопросы, военные тайны и интервью оставим до другого случая.

Корреспондент убрал руку.

— Я только хотел записать фамилию.

— Фамилия короткая, запомнишь, — ответила Серова.

Гости рассмеялись, и короткая неловкость исчезла.

Григория Александрова Алексей узнал после того, как Серова обратилась к нему по имени-отчеству. Режиссёр стоял у рояля и разговаривал с седым актёром, одновременно следя за тем, как накрывают стол.

Он подошёл к военным, пожал руку Тихонову и поздоровался с остальными.

— Катерина говорила, что у вас в группе появился человек, который любит удивлять специалистов, — сказал Александров Штурмину. — Надеюсь, сегодня обойдётся без взрывов.

— Взрывчатку я оставил на базе, Григорий Васильевич, — ответил Алексей.

— Уже хорошо, — произнёс режиссёр. — Значит, рояль доживёт до конца вечера.

Рядом остановилась Людмила Целиковская.

Она была в простом светлом платье, без яркого грима и сложной причёски. Вблизи выглядела моложе, чем на экране, только глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо.

— Люся, познакомься, — сказала Серова. — Алексей Штурмин. Алексей, это Людмила Целиковская.

— Очень приятно, — произнесла Людмила, протягивая руку.

— Взаимно, товарищ Целиковская, — ответил Алексей.

Она взглянула на его награды, потом на огромный букет возле рояля.

— Так это вы принесли половину московских цветов?

— Выбирала Катерина. Я только донёс.

— Судя по виду букета, донесли успешно.

— Это сегодня моё главное достижение.

Целиковская рассмеялась.

— Значит, вы всё-таки умеете шутить. А Катя сказала, что будете весь вечер молчать и смотреть на людей сурово.

— Катя многое преувеличивает.

— Я всё слышу, — предупредила Горелова из-за стола. — И ничего не преувеличиваю.

Через несколько минут Тихонов уже помогал двигать стол, Восканян носил тарелки, а Штурмину поручили придерживать шатавшуюся ножку, пока Лида подкладывала под неё сложенный картон.

Никто не стал обращаться с военными как с почётными экспонатами.

Алексея попросили принести складной стул, открыть банку с огурцами и передать хлеб. После этого награды перестали мешать. На них продолжали посматривать, но уже без прежней настороженности.

За стол рассаживались без строгого порядка. Алексей оказался рядом с Катериной, напротив Целиковской. Тихонов сел ближе к имениннице, Восканян устроился возле рояля.

Еда была простой, но для военной Москвы щедрой: картошка, селёдка, квашеная капуста, солёные огурцы, пирожки, чёрный хлеб и несколько тарелок с колбасой, происхождение которой Серова отказалась обсуждать.

Когда стали разливать водку и вино, сидевший рядом пожилой актёр потянулся к рюмке Штурмина.

— Спасибо, я не пью, — отказался Алексей.

Актёр удивлённо посмотрел на него.

— Совсем?

— Совсем.

Серова услышала разговор.

— Налейте Алексею чаю в бокал, — распорядилась она. — Тогда праздничный порядок будет соблюдён, а человек останется при своих привычках.

Крепкий чай в высоком бокале получился похожим на коньяк.

— Убедительная маскировка, — оценил Штурмин.

— Мы всё-таки артисты, — напомнила Серова. — Должны владеть перевоплощением.

После первых тостов квартира ожила окончательно.

Говорили об эвакуации, госпитальных концертах, холодных театральных залах, отсутствии ткани для костюмов и зрителях, которые иногда засыпали во время спектакля не от скуки, а потому, что трое суток не спали после операции.

О фронте спрашивали осторожно.

Молодой корреспондент всё-таки не выдержал и указал взглядом на орден Ленина.

— За Сталинград? — спросил он.

— За документы из немецкого штаба, — ответил Алексей.

Корреспондент посмотрел на Красное Знамя.

— А этот?

— За другой выход.

Серова поставила рюмку на стол.

— На этом допрос закончен, — сказала она. — Человека уже один раз обо всём расспросили, раз наградили. Повторять работу не нужно.

— Простите, — смутился корреспондент.

— Ничего, — ответил Штурмин. — Вопрос понятный.

Серова сразу перевела разговор на недавний концерт в госпитале, где раненый танкист попросил повторить всё выступление, потому что половину проспал под обезболивающим.

Поначалу Алексей больше слушал.

Он сидел слишком прямо, ставил бокал с чаем точно на одно место и невольно отмечал двери, окна и людей, проходивших за спиной. Потом постепенно расслабился. Рассказ Александрова о декорации, рухнувшей сразу после финальной реплики, заставил его рассмеяться вместе со всеми.

Целиковская заметила это.

— Вот теперь ты похож на человека, который пришёл на день рождения, — сказала Людмила.

Штурмин посмотрел на неё.

— Мы уже на «ты»?

— Можно на «вы», Алексей Иванович, — ответила Целиковская, нарочито серьёзно выпрямившись. — Но тогда и тебе придётся каждый раз говорить «Людмила Васильевна».

— Убедила.

— Значит, я Люся.

— Алексей.

Она протянула бокал, и Штурмин легко коснулся его своим.

— А до этого на кого я был похож? — спросил Алексей.

— На человека из пожарной охраны, — ответила Люся. — Ты всё время смотрел на двери и занавески.

— Привычка.

— Странная привычка для пожарного.

— Я не пожарный.

— Тогда ещё интереснее.

Катерина услышала их разговор.

— Люся, не задавай ему слишком много вопросов, — попросила она. — Алексей привык отвечать точно, а некоторые точные ответы лучше не слышать за праздничным столом.

— Хорошо, — согласилась Целиковская. — Тогда простой вопрос. Чем ты занимался до войны?

Штурмин на мгновение замолчал.

Настоящий ответ относился к другой жизни. Биография Алексея Штурмина не объясняла и малой части того, что он умел.

— Учился, работал, занимался спортом, — ответил он. — Ничего особенного.

— Люди, которые говорят «ничего особенного», обычно скрывают самое интересное, — заметила Люся.

— Или не умеют рассказывать.

— Это поправимо, — сказала она и повернулась к Серовой, попросившей передать тарелку.

Ближе к вечеру Александров сел за рояль.

Несколько клавиш звучали глухо, одна западала, но режиссёр только поморщился и сыграл первые аккорды «Бьётся в тесной печурке огонь».

Комната стихла.

Пел он негромко, не пытаясь придать голосу сценическую силу. Несколько гостей подхватили начало, но вскоре замолчали. Почти у каждого за столом кто-нибудь находился на фронте, лежал в госпитале или давно не присылал писем.

Штурмин не пел.

В его памяти эта песня принадлежала войне, которая давно закончилась. Здесь люди ещё не знали, кому из них предстоит дождаться Победы.

Когда Александров закончил, несколько секунд никто не хлопал. Серова подошла к роялю, положила ладонь ему на плечо и поблагодарила. Только после этого раздались аплодисменты.

Следующие песни выбирали веселее.

Молодой актёр сорвался на высокой ноте и сам рассмеялся первым. Потом пела Люся — легко, без напряжения, и уже через несколько строк за столом слушали только её.

Алексей поймал себя на том, что смотрит не на лицо Целиковской, а на её руки, лежавшие на краю рояля.

Люся заметила взгляд и не отвернулась.

После неё спеть заставили ещё двух гостей, а затем Серова повернулась к Штурмину.

— Теперь ваша очередь, товарищ лейтенант, — сказала именинница.

— Я не артист, товарищ Серова.

— Половина стола уже доказала, что это необязательно.

— Я давно не пел.

— Значит, пора вспомнить, — вмешался Александров. — Голос у вас есть. Я слышал, как вы разговариваете.

Алексей собирался отказаться, но встретился взглядом с Люсей.

Она ничего не сказала, только слегка приподняла брови.

— Хорошо, — согласился Штурмин. — Но песня незнакомая. Я услышал её давно и не помню автора.

— О! Интрига однако, — ответил Александров с улыбкой, освобождая табурет.

Штурмин сел к роялю.

Пальцы помнили мелодию. Несколько клавиш отзывались с запозданием, поэтому начало пришлось упростить.

Он выбрал «Ветер перемен».

Кружит земля как в детстве карусель, А над землёй кружат ветра потерь,

Ветра разлук обид и зла, кружат ветра…[1]

Штурмин пел негромко, не пытаясь изображать профессионального исполнителя.

Перед глазами стояли разрушенная фабрика, Сивый возле пулемёта, немецкий штаб и люди, оставшиеся под кирпичом. Песня, написанная совсем о другом, неожиданно легла на эту войну так, словно всегда ей принадлежала.

К середине первого куплета разговоры прекратились.

Александров подался вперёд и следил за руками Алексея. Серова замерла у стола с чайником. Катерина смотрела на Штурмина с удивлением.

Люся не отводила глаз.

Последний аккорд прозвучал тише остальных.

Алексей убрал руки с клавиш.

В комнате несколько секунд молчали.

— Повторите припев, — попросил Александров.

Штурмин сыграл нужную часть ещё раз. Режиссёр сразу подхватил мелодию, остановился на середине и начал заново.

— Нет, — сказал Александров. — У вас было иначе. Ещё раз начало.

— Григорий Васильевич, — напомнила Серова, — у меня всё-таки день рождения, а не репетиция.

— Валентина Васильевна, такие песни редко сами приходят к роялю, — ответил Александров. — Нужно хотя бы запомнить, как она построена.

Теперь Штурмин знал отчество хозяйки.

— Где вы её слышали? — спросил режиссёр.

— Один знакомый напевал, — ответил Алексей.

— Он автор?

— Не говорил.

Александров снова сыграл несколько тактов.

— Песню нужно записать. Завтра после обеда свободны?

Штурмин посмотрел на Тихонова.

— У нас занятия только послезавтра, — ответил за него командир. — Так что завтра он вполне свободен.

— Вот и договорились, — сказал Александров. — Я свяжусь с вами через Степана Григорьевича.

Алексей поднялся из-за рояля.

Проходя мимо Люси, он наклонился к ней.

— Так хорошо? — тихо спросил Штурмин.

— Да, — ответила Целиковская. — Хорошо, что я промолчала.

— Ты ничего не делала.

— Я только смотрела.

— Опасное умение.

— Буду пользоваться осторожно, — пообещала Люся.

Оставшийся вечер прошёл быстрее.

Александров ещё несколько раз возвращался к роялю и пытался восстановить мелодию. Серова открыла коробку конфет. Тихонов разговаривал с пожилым актёром, Катерина помогала на кухне, а Восканян нашёл собеседника, который до войны бывал на Кавказе, и теперь оба спорили о том, где правильно готовят мясо.

После одиннадцати гости начали расходиться.

Тихонов надел шинель и посмотрел на Катерину.

— Мы с Сариком поедем на базу. Тебя отвезти?

Катерина кивнула, затем посмотрела на Алексея и Люсю, стоявших у двери.

— А ты, Алексей?

— Провожу Люсю, — ответил Штурмин. — Потом решу, возвращаться на базу или остаться в городе.

Тихонов кивнул.

— Адрес дежурному известен. Но завтра свяжись ещё раз.

— Сделаю, Степан Григорьевич.

Целиковская надела пальто и завязала шарф.

— Я живу недалеко, — сказала Люся. — Можно пройти пешком.

На прощание Штурмин подошёл к Серовой.

— Спасибо за вечер, Валентина Васильевна.

— Приходите ещё, Алексей Иванович, — ответила она. — Только в следующий раз без приказа Катерины.

— Постараюсь.

Александров напомнил о встрече на следующий день, после чего Тихонов, Катерина и Восканян спустились первыми.

Алексей задержался в прихожей, помогая Люсе застегнуть заевшую пуговицу на перчатке.

— Готово, — сказал он.

— Спасибо.

Они вышли на лестницу.

За дверью квартиры снова заиграл рояль. Александров подбирал начало «Ветра перемен».

Люся прислушалась, улыбнулась и взяла Алексея под руку.

— Пойдём, пока Григорий Васильевич не вернул тебя к инструменту.

Штурмин открыл дверь подъезда.

В лицо ударил морозный воздух, а за воротами лежала тёмная московская улица.

[1] Авторы песни «Ветер перемен» — композитор Максим Дунаевский (музыка) и поэт Наум Олев (стихи). Композиция создана для телефильма Леонида Квинихидзе «Мэри Поппинс, до свидания» (1984 год)