Глава 5

Алиса вынырнула из сна, как из глубокой воды — рывком, с колотящимся сердцем. Голоса. Громкие, чужие, на первом этаже. Она села на кровати, вцепившись в одеяло, и несколько секунд просто смотрела в стену, пытаясь сообразить, где находится.

Чужая комната. Чужие обои в цветочек. Засушенный цветок на подоконнике.

Дом. Она дома.

Алиса перевела дух и посмотрела на часы. Почти пять вечера. Она чувствовала себя так, будто ее пропустили через мясорубку. Голова чугунная, мышцы ноют, во рту сухо.

Телефон на тумбочке мигал уведомлениями. Алиса потянулась за ним, и экран загорелся списком пропущенных.

"Эдик" — 14 вызовов.

"Свекр" — 3 вызова.

"Свекровь" — 2 вызова.

"Неизвестный номер" — 1 вызов.

Алиса смотрела на эти цифры и чувствовала только глухое раздражение. Как будто кто-то назойливый долбится в закрытую дверь, а у тебя нет сил даже ответить "уйди".

Она открыла сообщения.

"Ты где?"

"Алиса, это уже не смешно"

"Трубку возьми"

"Я знаю, что ты видишь мои звонки"

"Ты пожалеешь"

“Какого черта"

"Я твой муж или кто?"

"Если ты сейчас же не ответишь, я заявлю в полицию!”

"Шучу. Прости. Я перепил. Давай поговорим"

"Алис, ну пожалуйста"

"Ты чего творишь?"

"Ребенка куда повезла?"

"Я требую, чтобы ты вернулась"

“Алиса!"

Она пролистала всю переписку и отложила телефон. Руки слегка дрожали, но внутри было пусто и спокойно. Как будто она смотрела кино про чужую жизнь.

Голоса внизу стали громче. Один — бабушкин, резкий, командный. Второй — мужской, молодой, насмешливый. И третий — тоненький, Мишкин, который что-то радостно верещал.

Алиса прислушалась и вдруг узнала этот второй голос.

Витя!

Она вскочила с кровати, натянула спортивные штаны, футболку, пригладила рукой спутанные волосы и выскочила в коридор.

На кухне было шумно, жарко и пахло жареной картошкой.

За столом сидел Витя — длинный, нескладный, в растянутой футболке с принтом какой-то метал-группы и спортивных штанах. Волосы взлохмачены, на носу царапина, будто кошка поцарапала, в руках — Мишкин динозавр, которого Витя заставлял "летать" над тарелкой с недоеденной кашей.

Мишка визжал от восторга и хлопал в ладоши.

— А теперь Рекс падает в пропасть! — объявил Витя и спикировал динозавром прямо в картошку.

— Виктор! — рявкнула бабушка от плиты. — Ты что творишь? Ребенку в еду игрушкой!

— Бабушка, это не игрушка, это Рекс, — важно поправил Мишка. — Он кушать хочет.

— Вот пусть Рекс ест из своей миски, а не из твоей тарелки, — бабушка шмякнула на стол сковороду с дымящейся картошкой. — Витя, вымой руки. Алиса, садись есть.

Алиса стояла в дверях и смотрела на них. На брата, который обернулся и расплылся в улыбке, такой знакомой, родной, что у нее защипало в глазах. На Мишку, счастливого, с липкими от сока щеками. На бабушку, которая ворчала, но при этом пододвигала тарелки, наливала чай, суетилась.

— Привет, сестренка, — сказал Витя просто.

И Алиса разрыдалась.

Она не планировала. Она вообще не плакала последние лет сто, казалось. Но тут слезы брызнули сами, и она стояла посреди кухни и ревела, как дура, размазывая их по лицу.

Витя вскочил, опрокинув стул, подлетел к ней, обнял — крепко, по-медвежьи, прижимая к себе, пахнущий потом и какой-то дешевой жвачкой.

— Тихо-тихо, — бормотал он в макушку. — Ну чего ты? Я же приехал. Все хорошо. Ты дома.

Мишка смотрел на маму круглыми глазами.

— Мама плачет? — спросил он растерянно.

— Нет, — сказала бабушка жестко, подходя к ним и отрывая Алису от Вити. — Мама не плачет. Мама устала. А ну-ка, марш умываться, — она сунула Алисе в руки бумажное полотенце. — Сопли вытри. Витя, сядь на место. Миша, ешь картошку.

Алиса шмыгнула носом, вытерла лицо и вдруг рассмеялась — сквозь слезы, сквозь спазмы в горле. Бабушка стояла перед ней, подбоченясь, с тем самым выражением лица, с каким, наверное, разгоняла драчунов на переменах сорок лет подряд.

— Спасибо, бабушка, — сказала Алиса хрипло.

— За что? — фыркнула Ольга Николаевна. — Садись есть. Остынет.

Алиса села за стол. Витя пододвинул ей тарелку с картошкой, солеными огурцами и куском жареной курицы. Рядом плюхнулся Мишка, который уже успел вытащить Рекса из тарелки и теперь вытирал его о футболку.

— У Вити есть гитара! — сообщил Мишка. — Он споет про зайцев.

— Про кроликов, — поправил Витя. — Это разные вещи.

— Vожно?

— После того, как доешь, — отрезала бабушка, усаживаясь напротив со своей кружкой чая. — И после того, как мама поест. И после того, как вы оба умоетесь. И после...

— Бабушка, — взмолился Мишка. — Ты много говоришь.

Витя поперхнулся чаем и закашлялся. Алиса прыснула в кулак. Даже бабушка, кажется, чуть заметно улыбнулась — или это просто свет упал так.

— Нахал, — сказала она беззлобно. — Весь в мать.

Алиса ела и слушала, как Витя рассказывает Мишке про свою учебу в медицинском, про практику, про зачеты и про то, как он однажды уснул на лекции и упал со стула. Мишка слушал с открытым ртом, забыв про картошку.

— Доедай, — напомнила бабушка.

Мишка послушно запихнул в рот ложку, прожевал и снова уставился на дядю.

— А ты маму обижал?

— Я? — Витя изобразил возмущение. — Да я цветочки ей дарил! Ну, крапиву один раз, но это случайно.

— Врешь, — сказала Алиса с набитым ртом. — Ты мне косичку жевачкой приклеил к спинке стула.

— Это был педагогический метод. Чтобы ты не вертелась на уроках.

— Нам было шесть!

— Значит, рано начала вертеться.

Они переглянулись, и Алиса почувствовала, как внутри разливается тепло. Витя. Ее Витка. Да, звонил он редко, чаще писал, но при этом оставался самым близким человеком на земле после мамы и Мишки.

Она смотрела на него и видела того мальчишку, с которым они делили комнату, игрушки, тайны. Который защищал ее во дворе от старших пацанов. Который плакал, когда она уезжала в Москву, но сказал: “Езжай и будь счастлива.”.

Бабушка доела, поднялась, громыхнула посудой.

— Ладно, — сказала она. — Пойду пирог поставлю. Миша, хочешь пирог?

— Хочу!

— Тогда сиди тихо и не мешай маме с дядей разговаривать. И мультики можно посмотреть, — она покосилась на Алису.

— Можно, — кивнула Алиса.

Мишка радостно спрыгнул со стула и умчался в зал, к телевизору. Через минуту оттуда донеслись знакомые звуки — какие-то машинки, поезда, веселые голоса.

На кухне стало тихо. Бабушка возилась с тестом у плиты, делая вид, что не слушает. Витя смотрел на Алису, и улыбка постепенно сползала с его лица.

— Пойдем выйдем, — сказал он негромко.

Алиса кивнула.

Они вышли в сад. Вечернее солнце било в глаза, золотило верхушки яблонь, падало теплыми пятнами на траву. Где-то стрекотал кузнечик. Пахло нагретой землей, цветами и детством.

Они сели на старую скамейку под яблоней — ту самую, на которой Алиса в четырнадцать лет целовалась с Петькой из девятого класса. Витя достал пачку сигарет, повертел в руках и убрал обратно.

— Курить бросил, — объяснил он. — Почти. Иногда срываюсь.

Алиса кивнула, глядя перед собой.

— Ну, — сказал Витя. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Алис, не начинай. Я твой брат. Я вижу.

Она молчала долго, так долго, что Витя уже открыл рот, чтобы спросить снова. Потом заговорила — тихо, отстраненно, будто не про себя.

— Сначала все было хорошо, но после рождения Мишки… Когда напивался, мог сказать гадость. Потом извинялся. Говорил, что любит. Но я поняла, что Эдик… любит только себя. И маму. Витька, я идиотка. Я верила, что он хочет как лучше. Чтобы я ни в чем не нуждалась.

Витя молчал. Только желваки заходили на скулах.

— Вчера, — продолжила Алиса. — Он забыл про праздник. Пришел под утро пьяный. С засосом на шее. А когда я спросила... он психанул. Сказал, что я никто без него. Что я должна быть благодарна.

Она перевела дыхание.

— А потом Мишка вышел. И Эдик... он не специально, он пьяный был, но... — она коснулась скулы, где под кожей все еще пульсировала боль. — В общем, вот.

Витя сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел в землю, и Алиса видела, как он сдерживается, чтобы не сорваться, не заорать, не броситься куда-то бежать.

— Я его убью, — сказал он тихо. Спокойно. Так, что стало страшно.

— Вить, не надо.

— Он тебя ударил.

— Он пьяный был.

— Какая разница?!

— Вить, — Алиса повернулась к нему, взяла за руку. — Я уехала. Все хорошо.

— Хорошо? — он дернулся, вырвал руку. — У тебя синяк во всю скулу, ты приперлась ночью с ребенком, потому что твой муж — мразь, и ты говоришь "все хорошо"?!

— А что мне делать? — Алиса повысила голос. — Рыдать? Руки на себя наложить? Я уехала, Витя! Я взяла сына и уехала! Все кончено.

Они замолчали, тяжело дыша. Где-то за забором лаяла собака. В доме Мишка переключил мультики, и оттуда доносилась новая мелодия.

— Прости, — сказал Витя глухо. — Я не на тебя злюсь. Я на него.

— Я знаю.

— И на себя. Что не уберег. Что ты там одна была, а я... я даже не приезжал.

— У тебя учеба и работа, Вить.

— Это не оправдание.

Алиса вздохнула, откинулась на спинку скамейки. Хотелось закрыть глаза и не открывать никогда.

— Какой у тебя план? — спросил Витя.

— План, — она усмехнулась. — План — выжить.

— Я серьезно.

— Я тоже. Не знаю, Вить, честно. Я так далеко не думала. Просто села в машину и поехала. А что дальше... развод, наверное.

— Он согласится?

— Я без боя не сдамся, — Алиса открыла глаза, посмотрела на брата. — Я не вернусь. Ни за что. Пусть хоть озолотит, хоть угрожает, хоть на коленях ползает. Я сыта по горло.

Витя молча кивнул.

— Поживу пока здесь, — продолжила Алиса. — Не выгоняют.

— А дальше?

— Дальше — работа. Мишку в садик устрою. Пойду хоть продавщицей, если с фотографиями не выгорит. Ничего, Вить. Прорвемся.

— С фотографиями не выгорит? — Витя фыркнул. — Ты талантливая, Алиска. Ты всегда фоткала круче всех.

— Это не всегда деньги приносит.

— Принесет. Ты просто не сдавайся.

Алиса посмотрела на брата. На его упрямо сжатые губы, на решительный взгляд. Витька всегда за нее горой.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что ты есть. Что приехал. Что не спрашиваешь лишнего.

Витя неловко обнял ее за плечи, притянул к себе.

— Дура, — сказал он в макушку. — Мы же семья. Кто тебе еще поможет?

Они сидели так, молча, слушая вечерних птиц и далекие голоса из дома. Алиса чувствовала, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как внутри отпускает тот тугой узел, что стягивал грудь последние сутки.

— А знаешь, — сказала она вдруг, — я ведь боялась сюда ехать. Думала, бабушка скажет "а я же говорила". И начнет пилить.

— Ну, она еще начнет, — усмехнулся Витя. — Дай срок.

— Но пока... она нормально. Даже Мишку не съела.

— Мишку сложно съесть. Он сам кого хочешь съест.

Алиса рассмеялась. И сама удивилась этому смеху — легкому, почти счастливому.

— Вкусный, наверное, — добавил Витя серьезно. — Надо попробовать.

— Попробуй, — разрешила Алиса. — Но руку откусит.

— Я ему Рекса отдам за выкуп.

— Рекс неприкосновенен.

— Тогда буду голодать.

Они засмеялись уже вдвоем, и смех разлетался по саду, пугая воробьев.

В окне кухни мелькнул бабушкин силуэт. Она стояла и смотрела на них, вытирая руки о фартук. Алиса помахала ей. Бабушка не ответила, но и не отвернулась.

— Пойдем, — сказал Витя, поднимаясь. — А то бабуля наша обидится, что мы без нее веселимся. И пирог без нас съест.

— Она не съест, она нам оставит.

— Оптимистка.

Они пошли к дому. У крыльца Алиса остановилась, оглянулась на сад, на яблони, на вечернее небо, розовое над крышами.

— Вить, — сказала она тихо.

— А?

— А как ты думаешь, у меня получится?

Он обернулся, посмотрел на нее долгим, серьезным взглядом.

— Получится, — сказал он просто. — Ты сильная. Ты справишься. И мы поможем.

Алиса кивнула и шагнула в дом.

Из зала доносились мультики. На кухне пахло яблоками и корицей. Бабушка гремела противнем, вытаскивая пирог из духовки. Жизнь продолжалась.