Глава 11

До второго Регентского совета я так и не придумал, где взять консультацию по Проколу. Потому что перевести можно было весь запас скверников, а нужного не получить. Точно знал разве что великий князь, но на его удержание и допрос не хватит моих навыков. А ментальные способности императорского дяди должны были очень и очень раскачаться, так что не факт, что в прямом противостоянии он меня не продавит и не угробит. Рисковать я не имел права, поэтому мысль вытащить и допросить отбросил.

Занятая голова не мешала делам механическим. Убедившись, что одного вертолета на нас мало, я решил сделать второй — а это и материалы из зоны, и работа в кузне. Работа в кузне обычно мне здорово прочищала мозги, но не в этот раз. То есть, возможно, мозги и прочистились, но на место вытряхнутого не пришло ничего нового и полезного.

Валерон, понаслаждавшись бездельем, решил, что для него это слишком скучно, и вызвался отправиться в Святославск со мной, как он сказал — в качестве страховки на случай, если кто начнет злоумышлять. Я заподозрил, что злоумышленников он хочет лишить такой возможности, превентивно определяя на глаз, у кого из тех, что побогаче, возникли нехорошие мысли. Поэтому я его взял, но предупредил, что самодеятельность возможна только при реальной опасности для меня. Валерон, воспрянувший духом при моем согласии, на словах про отсутствие самостоятельности сдулся, но идею отправиться в Святославск не отбросил. И хотя мог перемещаться сам, предпочел сделать это на Птосе. Поди, чувствовал себя при этом большим начальником, которого возит стоящий ниже в иерархии.

Для Птоса разницы почти не было, перемещаться одному или с грузом, а уж Валерон весил как положено собачке его вида — почти ничего. Не то что Молчановский, которого Птосу предстоит перемещать — не добраться иначе из княжества, в котором дирижабли нынче не летали по причине отсутствия пассажиров. В моем, кстати, Соколовы движение тоже не восстановили — обиделись, что причальные мачты им не отдал. Но компенсацию за оскорбление выплатили и запрет на пользование своими дирижаблями отозвали, на чем я посчитал инцидент исчерпанным, судиться с ними желания не возникло, впрочем, как и пользоваться их дирижаблями. Мне хватало альтернативных способов, из которых разве что автомобилем выходило медленнее, а вот вертолетом — уже куда быстрее. И это я молчу про мгновенное перемещение на Птосе.

В Святославск я прибыл заранее — поток писем не уменьшался, и если я не стану разбирать вовремя, кабинет будет завален. Хоть секретаря нанимай. Но боюсь, у него вскоре будет не слишком много дел, а праздность — залог того, что из скуки человек начинает делать глупости. Да и не будет же вечным такое количество корреспонденции. Рано или поздно всё успокоится.

Но в этот раз я даже до кабинета дойти не успел, меня остановил Николай Степанович, поздоровался и сказал:

— Петр Аркадьевич, Мария Алексеевна настоятельно просила ее навестить, как только появитесь в Святославске.

— Мы с ней не так давно виделись, Николай Степанович, — напомнил я, не удержав гримасы, поскольку бабушку даже видеть лишний раз не хотелось, а уж говорить с ней — тем более.

— Ранее она не обращалась с подобными просьбами. Возможно, Петр Аркадьевич, она хочет вам что-то передать из семейного наследия.

— Скорее нашла причину для скандала, Николай Степанович, — скептически сказал я. — Но сходить придется. Как вы думаете, не рановато ли идти сейчас?

— Мне кажется, визит лучше отложить на час, Петр Аркадьевич. Мария Алексеевна, скорее всего, уже встала, но ей нужно привести себя в порядок — то есть вам всё равно пришлось бы подождать. Можно отправить кого-нибудь с запиской, сможет ли она вас принять немедленно.

— Так и поступим, Николай Степанович, — обрадовался я. — Надеюсь, вы мне поможете составить записку, на которую княгиня не оскорбится, если я намекну, что не смогу уделить ей больше времени, поскольку мне нужно будет на Совет.

Николай Степанович с готовностью согласился помочь. И хотя я был уверен, что справлюсь со столь нехитрым делом сам, а если вдруг княгиня оскорбится, это как-нибудь переживу, но считал необходимым показывать, насколько мне нужен бывший камердинер деда. Да и советы он всегда давал ценные. Это в отношении княгини мне не особо важно ее мнение, а с другими хотелось бы сохранить видимость хороших отношений.

Николай Степанович ушел отправлять записку к княгине, я принялся разбирать корреспонденцию. Разбор шел по принципу: ерунда и реклама — в корзину для бумаг, а более-менее важные откладывались, чтобы потом составить на них ответ. Неожиданно среди писем нашлось и от Сережечкина. Открывал я его с настороженностью — еще очень свежи в памяти были угрозы, которыми он разбрасывался в нашу последнюю встречу, так что ожидать можно было всего. Неожиданно там оказались многословные извинения и уверения, что титул ему вовсе не нужен, как и привязывание реликвии. Что он понятия не имел, с какими опасностями это сопряжено, а посему просит нижайшего извинения и выражает уверенность, что это небольшое недоразумение не испортит отношений между нами. Неужели отчим с ним поговорил и пояснил, что вероятность смерти при привязывании реликвии ненулевая? Сережечкин прикинул варианты и понял, что рисковать своей жизнью не хочет, а портить отношение с человеком, который внезапно стал одним из самых значимых лиц империи, — чревато?

На это письмо я решил ответить, приняв извинения. Странное дело, Сережечкин во время гонок произвел на меня самое благоприятное впечатление, напрочь стершееся, когда он пришел с требованием подарить ему княжество. Вот и выходит, что если он видит выгоду для себя, все хорошие качества слезают, обнажая его внутреннюю суть, не особо хорошую. Но вряд ли бы он стал одним из богатейших людей, будучи белым и пушистым и действуя исключительно по церковным заветам, так что удивляться подобным преображениям не стоит, как и доверять этому человеку.

Разбор писем прервался появлением Валерона, водрузившегося аккурат на просматриваемое письмо.

— Петь, — сказал он, — посольство Страны Восходящего Солнца точно злоумышляет. Их нужно превентивно тогось.

И преданно на меня посмотрел, как будто действовал исключительно в моих интересах, а не в интересах тихонько вздыхающей неподалеку Хикари.

— Валерон, я же сказал, что мы закажем шкафчики, — понимая, куда он гнет, ответил я.

— А вдруг они окажутся неправильными? Или вообще будут сделаны как попало? А тут бесплатные и аутентичные. И они в следующий раз трижды подумают, прежде чем на нас злоумышлять.

— Валерон, мне кажется, они на нас пока не злоумышляют, — вздохнул я.

— Но думают.

— За мысли мы компенсацию не берем.

— И это неправильно. А то, что неправильно, должно быть исправлено. Чтобы сразу давили зарождающие мысли о вреде в нашу сторону.

— Да, — тихо, но восторженно выдохнула Хикари.

Вот оно, тлетворное влияние Валерона: уже дух, который должен был только защищать, готов отправляться на дело, и останавливает его одна лишь жесткая привязка к месту. Иначе, чует мое сердце, по столице бы прокатилась волна специфических ограблений.

— Никакой превентивной компенсации, — твердо сказал я. — Вы знать не можете, о чем они думают.

— У них такие гнусные рожи, что точно думают о плохом, — грустно сказал Валерон.

— Пока нет злоумышления — никто не взимает компенсацию. Мы с тобой договаривались именно так.

— Довод. Ладно, тогда компенсация положена мне за разочарование, — покладисто согласился Валерон. — Хотя бы коробка конфет.

— Это вымогательство, — намекнул я.

— Где же вымогательство, — возмутился он. — Я голодаю, последнее молоко за котами допиваю, а ты мне жалеешь какую-то жалкую коробку конфет?

После того как он забил все подвалы, мне было ему ничего не жалко, но ведь разбалуется. Но сейчас он смотрел столь жалостливо, что я не выдержал:

— Ладно, куплю тебе конфеты, по дороге к княгине завезу перед Советом.

— И маленькую баночку сгущенки. Совсем маленькую, малюсенькую. Вот такую.

Он сложил лапы вместе, показывая мизерность размеров запрашиваемого лакомства.

— У Николая Степановича возьмешь, — решил я. — Скажешь, что я разрешил.

— А мне? — спросила Хикари?

— Тебе конфеты нельзя, — отрезал Валерон. — А с банкой сгущенки ты не справишься, и она пропадет.

— Я с тобой поделюсь.

— Хмм… Петь, тогда я прошу у Николая Степановича две банки? Хикари тоже нужно заесть разочарование от твоего отказа покарать злоумышленников.

— Нужно, — прозвенела она.

И тут как раз вошел Николай Степанович с ответной запиской.

— Петр Аркадьевич, Мария Алексеевна ответила на ваше письмо, — торжественно сказал он.

— Благодарю вас, Николай Степанович, и прошу выдать Валерону две банки сгущенки в качестве поощрения.

— Поощрение — это хорошо, — облизнулся помощник. — Но мне нужно еще и в качестве компенсации две. Для ровного счета.

Не знаю, о каком ровном счете он говорил, но я на всякий случай согласился, потому что Валерон наслаждается сгущенкой долго, и на это время согласен не взимать компенсацию. А то его уже опасно с собой в Святославск брать — такими темпами столица превратится в самое нищее поселение империи.

До княгини Вороновой я доехал на автомобиле сам, водителя возьму, когда поеду на Совет, исключительно для солидности. Ждать она меня не заставила, вышла в гостиную почти сразу. Мы поздоровались, она жестом указала мне на кресло, села сама и заявила:

— Петр, я долго думала обо всём, что случилось, и поняла, что ты остался последним представителем семьи. Не могу сказать, что я рада, на твоем месте я всегда видела Антона как достойного представителя семьи, который смог бы привести ее к процветанию.

— Простите, Мария Алексеевна, но как смог бы привести семью к процветанию человек, который не умел ничего, кроме как клянчить деньги, а потом проигрывать их в карты, — не удержался я.

Она покраснела от злости, стукнула по колену сложенным веером, который у нее был зачем-то в руке, и сказала:

— Не перебивай. Нам теперь никогда не узнать, на что мог бы быть способен Антон, встань он во главе княжества. Я его знаю лучше. Только случайная трагедия помешала ему вести к вершинам княжество Куликовых, иначе бы ты понял, насколько ошибаешься.

Говорить, что к Антону даже никто не пришел на похороны, настолько он был никчемным человечишкой, я не стал. Княгиня непременно заявила бы, что в этом виноват я, поскольку не оповестил кого нужно. А кого мне было оповещать? Кредиторы узнали сами и прибежали, а для других Антоша был не важен. И об этом я тоже промолчал. Похоже, смерть Антона для княгини изменила только одно: она напрочь забыла о его недостатках, а поскольку из достоинств там был один лишь вид лихой и придурковатый, то она наградила любимого внука теми достоинствами, которыми захотела.

— Скажу прямо, ты мне не нравишься, — продолжила она. — Но теперь надежда Вороновых только на тебя. Не опозорь нашу фамилию. Антон задал планку, изволь ей соответствовать.

И опять я промолчал, хотя от злости уже распирало меня. Серьезно? Соответствовать придурку Антоше, который за свою жизнь не сделал ничего заслуживающего уважения?

— Молчишь? И правильно, — снисходительно сказала княгиня и величественно наклонила голову. Чего у нее не отнять, так это умение производить впечатление. — Понимаешь, насколько сложна твоя задача. Вот если бы ты уверил меня, что добьешься уровня Антона с легкостью, то я бы тебе не поверила. А так вижу, что ты настроен на нужный лад.

Кажется, мозги княгини всё-таки сильно пострадали после шока, вызванного смертью Антоши. Даже целительский сон, выравнивающий состояние, не помог. Она решила жить в своём иллюзорном мирке. Что ж… Главное, чтобы она не лезла к нам и не выказывала свое расположение.

— Происхождение у тебя подкачало, конечно, — снисходительно бросила княгиня, опять намекнув на маменьку.

— Моя маменька нынче княгиня, — напомнил я не без удовольствия, — а значит, статус у вас нынче равный.

Ее перекосило от злости. Веер она сжала с такой силой, что тот треснул в руке. Княгиня обломки с досадой бросила на пол, и это позволило ей немного прийти в себя.

— Урожденный аристократизм не купишь, — процедила она. — Хотя некоторые торгаши уверены в обратном. Княгиня она или нет, она навсегда останется купчихой самого плебейского происхождения. Она никогда не станет равной мне и никогда не сможет дать детям соответствующего воспитания. Впрочем… — Она величественно махнула рукой, как будто хотела меня простить, — это пустое. Нам не дано выбирать, у кого рождаться, но мы можем взять за образец для воспитания правильного человека и стремиться к этому идеалу.

Она уставилась на меня в уверенности, что я назначу этим образцом Антошу и начну уверять, что приложу все силы, чтобы ему соответствовать. Но я промолчал. Скажи я, что думаю, — и не останется мизерного шанса даже на изображение нормальных отношений между нами. Не то чтобы они мне были нужны, но в нынешнем своем положении я понимал необходимость учитывать мнение общества. Мне не нужна была открытая война с княгиней. Да и тайная тоже была без надобности.

Она недовольно поджала губы и отчаянно сигнализировала своей позой, что от меня ждет наконец-то правильной реакции на свои речи. Просидели мы в молчании минут пять, после чего княгиня не выдержала и презрительно бросила:

— Боже, чего я жду от сына торговки? Никакой тонкости мышления. Петр, то, что ты не должен опозорить семью, надеюсь, ты понял.

— Приложу все силы, Мария Алексеевна, — ответил я без особого воодушевления. Этот визит казался мне бессмысленной тратой времени. Надеюсь, дальше мы обойдемся короткими поздравительными записками по праздникам. Княгиня тоже не горит желанием со мной встречаться.

— Отлично, — кивнула она. — Большего от тебя всё равно не дождешься. Ты же понимаешь, что Ирину Викторовну с цесаревичами надо по-тихому устранить?

Переход был столь неожиданным, что ненадолго поставил меня в тупик.

— Простите, Мария Алексеевна, но какое отношение они имеют к нашей семье?

— Самое прямое, Петр. Не понимаю, почему я должна объяснять очевидные вещи? Если они или их потомки придут к власти, первое, что они сделают — расправятся с неугодными семействами. На Симуковых и Молчановских мне наплевать, но не на Вороновых. Ты должен сделать всё, чтобы защитить род. Императрица и цесаревичи должны умереть. Что думают по этому поводу в вашем… хмм… Регентском Совете?

— Мы не обсуждали этот вопрос, — ответил я.

— Кишка тонка? — злобно усмехнулась она. — Антон бы ни на миг не задумался. Он бы все сделал ради семьи. Но не ты. Да, ты — не он.

— Мы пока не решили, что с ними делать, — повторил я уже раздраженно. — Мария Алексеевна, мне кажется, мой визит вас тяготит. Наверное, мне стоит уйти.

Она величественно кивнула.

— Стоит. Я сказала всё, что хотела. Но ты слишком туп, чтобы понять. Единственное, что я еще собиралась тебе сообщить: я переписала завещание в твою пользу. Теперь всё, что у меня есть, достанется тебе. Не благодари.

Она резко встала и вышла из гостиной. Возможно, поняла, что благодарить-то, собственно, не за что. Если что-то и останется после княгини — уйдет на погашение ее долгов. Вот счастье-то привалило.

Слова прощания улетели в пустоту на случай, если она стоит за дверями и ждет, не скажу ли я еще чего. После этого я пошел к выходу, надеясь никогда более сюда не приходить и не слышать вздорную бабку, которая так и не поняла, что именно ее воспитание уничтожило семью Вороновых.