Не надо думать, когда нечем

Я проснулась ближе к ночи, полная сил и решимости понять, какого лешего происходит и, не вставая, сказала самой себе, настраиваясь на мыслительный процесс:

— Вернемся к нашим баранам, то есть к овце.

И хоть овцой в сложившейся ситуации больше была я сама, думала я о подруге. Во-первых, ее сообщение — настоящая лажа. От первого до последнего слова. Вообще-то, укатить внезапно в очередное путешествие было вполне в ее стиле, но узнавала я об этом, как правило, постфактум. Так, чтобы предупредить, да ещё и обозначить сроки — совершенно на неё не похоже, разве что предупреждение относилось к чему-то другому. Отсюда появляется «во-вторых», а именно, ее вполне чёткая формулировка «не сиди на месте». То есть, пару недель мне лучше заниматься бродяжничеством, а после что-то должно произойти и я смогу вернуться к привычному образу жизни. Таким образом, можно сделать вывод, что свинью мне подруга подкинула вполне осознанно. И в это верить совершенно не хотелось. Есть ещё вариант: ее похитили, дабы выудить информацию, а где же карта памяти (раз уж дома не нашли), и заставили отправить сообщение, чтобы ее никто не искал. И в таком случае, подруга меня предупредила о возможной опасности, как близкого ей человека. По идее, я должна была прослушать и не вваливаться к ней домой. Тогда почему за мной погнались? Варианта два. Первый, как это не прискорбно, потому что побежала я. Выглядело подозрительно, решили догнать и поспрашивать. Второй — подружка раскололась и ищут конкретно меня. При любом из вариантов, надо уносить ноги как можно дальше…

Было ещё кое-что, не дающее покоя: на кой ляд кому-то эта карта памяти, которая компрометирует только Таньку? Для шантажа? Допустим. Но, если ее похитили, почему бы не шантажировать ее же жизнью? Ерунда получается. Если только она в самом деле не улетела подальше, оставив меня со всем разбираться, успокоив свою совесть этим нелепым предупреждением…

Думать так о дорогом человеке не хотелось, я досадливо поморщилась, но червячок уже засел. Разобрал чемодан и не спешил меня покидать. С другой стороны, уж лучше на океан, чем в могилу, что, судя по ее квартире, вполне вероятно. Я тут же припомнила, как бросилась наутёк, думая только о своей сохранности, и поморщилась вторично: не мне ее осуждать. Она уже и так натерпелась и, уверена, всякого рода насилие вызывает в ней острый приступ отвращения.

Итак, что мы имеем? Если Таню похитили, то нужна она живой и карта тоже нужна, как рычаг воздействия. Но карты больше нет в живых, моими стараниями, о чем никто не должен знать, иначе подруге, скорее всего, крышка. Если Таня успела слинять, то, судя по ее сообщению, в ближайшем будущем должно произойти нечто, после чего эта информация потеряет ценность и мы обе сможем вернуться.

«Вообще-то, подружка, при таком-то раскладе, могла бы и меня с собой взять…» — подумала с обидой и тут же вспомнила, что не имею заграничного паспорта по причине его абсолютной бесполезности.

Денег, что я стащила у подруги, на две недели хватит с лихвой и я решила подлечить ногу денёк-другой, а потом двинуть в какой-нибудь близлежащий городишко. Перекантуюсь на съемной квартире или в мотеле, будет у меня незапланированный отпуск. По-хорошему, следует об этом предупредить работодателя, но последнюю книгу я уже перевела, нужно было лишь отправить, а сроки по ней ещё аж на месяц вперёд. Вернусь и перешлю, я никогда не отправляла перевод раньше, всегда делая это в последний момент, хотя переводила дня за два максимум. Причина тому очень проста и тривиальна: моя фиксированная зарплата.

Я снова погрузилась мыслями в работу, вспоминая то последнюю книгу, то вопрошая, почему я этим занимаюсь за такие деньги, потом принялась ругать себя за мягкотелость и не умение постоять за себя, за отсутствие амбиций и нелепые оправдания, и почти дошла до своего детства, когда не сумела в школе ответить обидчику, запустив волну непрекращающихся оскорблений, как вдруг услышала легкий скрип где-то во дворе, как будто кто-то осторожно поднимался по лестнице. Тут же покрылась холодным потом, а сердце застучало так громко, что я едва могла различать звуки ночных птиц за окном и легкий шум реки.

Оцепенев от ужаса, я не сразу смогла пошевелиться. Снова сделала над собой усилие, поднялась, стараясь сделать это как можно тише, и прислушалась. Царила тишина, нарушаемся лишь звуками природы, но в голове настойчиво билось лишь одно: бежать.

Побросав в Машкин рюкзак ее же вещи, а так же все содержимое своей сумочки, я одела его на грудь и пошла к выходу, выбрав тот, что вёл на огород. Успела выбежать через заднюю калитку, как послышался шум мотора издалека, а следом показалась и машина с выключенными фарами. Она остановилась прямиком у соседского дома, то есть моего, а я снова побежала, забыв про больную лодыжку, про усталость и вообще обо всем на свете.

Я пробежала лесом, перейдя через речку по отмели, добралась до станции, по той же тропинке, которую знала наизусть, и осела на скамейке, не зная, куда податься дальше. Поезда уже не ходили, оставаться тут было опасно и я снова пошла, теперь уже по направлению к шоссе. Выбрав сторону, ведущую от города, я около полутора часов пыталась поймать попутку, но дураков не было подбирать ночью хромую девицу. Пока, наконец, не сжалился какой-то дальнобойщик. Я наплела про то, как поссорилась с парнем и он, негодяй и подлец, высадил меня прямо на дороге. Это сработало и с тех пор стало моей любимой историей, когда приходилось добираться автостопом.

Ни через какие две недели я не вернулась, просто не знала как. Гонимая лютым страхом, я меняла один паршивый город на другой, то и дело ощущая чьё-то присутствие, как в доме у реки. Я не помнила ни одного номера наизусть, а писать письма на Танькин адрес опасалась, но одно я знала наверняка — он идёт за мной. Как я выдержала четыре месяца, для меня загадка. Сейчас же больше удивляет другой вопрос — а зачем?..