Глава 30

Глава 30

Несмотря на то, что папа выглядит вполне убедительно, и ни один мускул ни дрогнул на его лице, я не верю ему. Такой как он, завтра придумает, что Миша умер, еще и памятник поставит для достоверности. В реале и правда припрячет его за решетку. Ненавижу. Сегодня же уйду отсюда, а если не даст, убью. Возьму нож и реально убью.

– Верни мои цветы. Сейчас, – по слогам произнесла я и развернулась, дабы не дать волю чувствам.

Сама же, как только папа оставил меня одну, ринулась в его кабинет. Еще час назад мне было физически сложно встать. Сейчас же я роюсь в его столе так, словно в меня влили эликсир здоровья. Хватаю подзарядное устройство и поднимаюсь к себе в комнату.

Мне уже совершенно плевать обнаружит ли папа еще один телефон или нет. Горшок с розами стал последней каплей. Как только мобильник включился, на экране тут же стали появляться пропущенные звонки. Последний позавчера. Ну, может, Мише просто надоело звонить. В конце концов, он тоже мог обидеться. Рука, как только я нажимаю на вызов, начинает трястись, словно у меня какая-то болезнь.

– Привет, – что за ерунда?! Это не Мишин голос.

– Вы кто?

– Раскрыватель сахасрары и других видов срар в десятом поколении, – где-то я уже это слышала.

– Сахасрара – только одна. Вы – Мишин бывший начальник?

– Типа того, моя жена тебя лечила от клоповьих какашек.

– Петр.

– Ага.

– Дайте, пожалуйста, телефон Мише.

– Ой, золотце мое, ты снова как в трубе живешь, пора выбираться уже. Мишка пока не может говорить, он в реанимации. Я забыл отдать телефон его сестре, – неужели папа не соврал?!

– А…почему он в реанимации? – запинаясь произношу я. – Просто я болела и не могла позвонить.

– В аварию попал. Ну если быть точнее, какой-то мудак в него влетел. Ты там только ниагарские водопады не лей. Он молодой, выкарабкается. Врачи хорошие, – чувство такое, словно по пищеводу разливается кипяток. Внутри все обжигает и не могу ни вздохнуть, ни выдохнуть. И только спустя, по ощущениям, вечность, я наконец-то делаю шумный вдох.

– А к нему…можно?

– Нельзя. Так что не беги, сломя голову, все равно не пустят.

– Это мой папа сделал, да?

Ответ я получить не успеваю. Машинально сбрасываю вызов, как только на пороге моей комнаты появляется папа с горшком в руках. Цветы и правду мало похожи на живые. Дважды не соврал.

– Ложись спать. Тебе еще рано активничать. Как только что-то изменится, я тебе сам скажу.

– А что должно измениться? Ты добьешь Мишу? Как это у вас делается в вашем мире? По звонку врачу «аля вколите ему что-нибудь, а то не добил»? Да, папа?

– Да, ты определенно не выздоровела. Ложись спать.

– Я лягу сегодня спать. Обязательно, – киваю как болванчик, истерично хихикая. – Только больше не в этом доме. Я сейчас заберу свой цветок, кошку и сумку. Оденусь и сяду в такси. И если ты посмеешь мне помешать, я тебя убью. Клянусь.

– Я не знаю, что ты там себе придумала в своей не совсем ясной на данный момент голове, но совет…

– А не надо мне ничего советовать. Я твоими советами, – демонстрирую пальцами кавычки. – С детства сыта. Ты теперь этим дерьмом будешь своего нового ребенка пичкать, если он, конечно, родится и его никто не сживет со света. А ко мне вообще не приближайся. После того, что ты сделал с Мишей, я тебя…

– Ты головой тронулась?!

– Пока еще нет, – хватаю Соню с кровати и, не обращая внимания на то, что она стала вырываться, заталкиваю ее в переноску.

– На хрена мне трогать Медведева?

– Может быть, по той же причине, что ты угрожал его посадить? А зачем ты, кстати, его трогал после того, как я сбежала от него? Да, папочка, я знаю, что твои славные помощнички его избили. И сейчас ты мне будешь говорить, что авария не твоих рук дело? – как только я тянусь за сумкой, папа хватает меня за руку.

– Ты фильтруй свою речь, не перебарщивай. Я могу хорошо ответить в ответ.

– Чем? Новой угрозой? – вырываю руку из его захвата.

– А зачем угрожать? Просто закрою тебя в этой комнате, пока башка на место не встанет.

– А ты кто такой, чтобы меня где-то запирать?! Ты кем себя вообще возомнил? Ты мне никто после всего, что сделал. Я тебя ненавижу.

– Нарываешься. Тебя в детстве никогда не били, хочешь сейчас начать? – блефует. Не ударит, что бы я сейчас ни сказала. Я же, сама того не осознавая, сжимаю руку в кулак, как учил Миша. Почему-то сейчас перед глазами стоит не только он, но и мама. Желание ударить папу превышает в сотни раз мой удар Медведеву.

– А хочу.

Все произошло настолько быстро, что очнулась я не от боли в руке, а от того, что увидела кровь на папиной губе. Он, мягко говоря, этого не ожидал. Удар был сильный. Настолько, что я, кажется, выбила ему то ли весь зуб, то ли его малую часть. Крови много. Не так, как у Миши.

– Это тебе за все. За меня, за Мишу. А главное, за маму. Нас тебе пока еще не удалось добить, а ее да. Хочешь ударить меня в ответ? Давай, – Боже, я и сейчас знаю, что он не ударит меня. По глазам вижу.

И, вероятнее всего, я действительно плохая дочь, ибо испытываю самое что ни на есть наслаждение при виде такого папы. Растерянного. Разбитого.

– Только после того, как ты меня ударишь в ответ, я все равно встану и уйду своими ногами. Я – свободный человек.

Несколько секунд он еще смотрит на меня, закрыв ладонью рот, а затем резко разворачивается и выходит из комнаты, не заперев при этом дверь.

Плохая из меня ученица. Очень плохая. Ибо, как бы Миша ни старался поставить мне удар, чувствую, что руку разрывает от боли. Ладно, плевать, от этого не умирают. На удивление, я спокойно собрала вещи, переоделась и вызвала такси. Меня никто не удержал. Даже слова не сказали.

Накрыло меня уже в машине. Понимаю, что нельзя плакать. Да и вообще надо успокоиться, а не получается. Живот не тянет и не болит. Значит все нормально. Это безусловно радует. В остальном – дело дрянь. Уже приехав к Наташе, поняла, что все. Силы остались где-то там, вместе с ударом. Не могу поднять ни горшок, ни кошку. Тяжело. И деньги. Ну почему не взяла карточку? А если Наташи нет дома? Где я буду ночевать? Налички хватит, разве что, на такси и какую-то мелочь. Глупая! Протягиваю деньги водителю.

– Извините, вы не могли бы мне помочь донести вещи до квартиры. Тогда сдачи не надо. Там лифт есть. Просто не могу поднять вещи. Мне нельзя тяжести таскать.

На удивление, мужчина не отказался мне помочь и донес вещи до квартиры. Второй раз мне повезло, когда Наташа оказалась дома. Причем одна. И не вышвырнула меня, как источник Мишиных проблем и его состояния. Напоила чаем, и попыталась накормить, постоянно сетуя на мою худобу и болезненный вид.

– Ты не ненавидишь меня?

– За то, что придется спать с тобой на одной кровати? Не айс, конечно, но я потерплю.

– Ну ты же знаешь, что я не об этом.

– Ну вообще, я реально не понимаю о чем ты.

– За то, что авария с Мишей – папиных рук дело.

– Что за бред? Я о таком не слышала. Соболев бы рассказал. Да и Слава, думаю, обмолвился бы. Там мудак какой-то пьяный за рулем был. Сын какого-то бизнесмена. Так что не наговаривай, – в очередной раз за день чувство такое, что мои внутренности облили кипятком. К счастью, это быстро проходит. Не скажи я папе то, что вывалила на него, никогда бы он не отпустил меня. – Ложись. Не обижайся, но вид у тебя, Маш, не очень. Прям сильно не очень.

– А в реанимацию точно не пускают? Разве нельзя заплатить?

– Точно. Даже Соболев не смог. Там какая-то шишка с Мишкой лежит в реанимации, я так и не знаю, то ли губернатор какой-то, то ли еще кто. Поэтому фигушки. Не в деньгах дело. Думала, Слава устроит, у него связи ого-го, а он наотрез отказался. Козел. Ладно, все. Давай спать.

***

Два дня мне хватило, чтобы прийти в себя. Физически, кроме ноющей и опухшей руки, меня ничего не тревожит. Морально – раздавлена. Совесть ест с каждым часом все сильнее и сильнее за то, что игнорировала Мишу и вывалила все на папу. Не заслуживает он этого, учитывая, как он любил маму.

– Ты точно нормально себя чувствуешь? Может, не поедем? – поднимаю взгляд на Наташу.

– Поедем. Хочу с ним познакомиться.

– Женя тебе не скажет привет.

– Знаю. Я имею в виду увидеть его. Ему, наверное, там очень одиноко.

– Ну пойдем.

Выйти из квартиры мы не успели. Перед самым выходом к Наташе зашел гость. Нехорошее какое-то предчувствие при виде Архангельского.

– Я тебя сюда не звала, – грубо бросает Наташа.

– А я не к тебе пришел. Пойдем, поговорим, – указывает взглядом на меня.

– А вы… что тут делаете?

– Мы, вроде, на ты уже были.

– Передумала. И я не хочу с тобой говорить.

– Стой, – хватает меня за руку. – Я понимаю, что ты обижена на своего отца и у тебя к нему куча претензий, но он уже давно не мальчик. В отношении тебя он достаточно совершил ошибок, но с твоей стороны перебор обвинять его во всем. Ну помрет он, а тебе потом как с этим жить? Про мать свою зачем заикнулась? Знаешь же, как он к этому относится. Что ж ты за сука-то такая оказалась?

– Какая есть, – Господи, как же сложно, оказывается, признавать свои ошибки. – А ты что, общаешься с ним после всего?

– Общаюсь. Но это к делу не относится. Почему у вас все через одно место? То молчала двадцать лет, как последняя мямля, то в одну минуту надо на него все говно вывалить? Знаешь, что такое мера?

– Что тебе от меня надо? Я домой не вернусь, сразу говорю.

– А я и не прошу. Вспомни на минуточку, что ты не сука последняя и езжай со мной. Он сейчас в клинике.

– В какой клинике?! Что с ним?

– В частной. Я не знаю, что с ним. До инфаркта пока не довела. Но близко, – да что за черная полоса?! – Поговоришь нормально. Желательно, не распуская руки. И уйдешь. Никто не будет тебя задерживать и покушаться на твою свободу. Взамен я договорюсь на пять минут посещения в реанимации. Хоть это и бесполезно.

– То есть, когда я просила, ты меня послал, а сейчас уже можешь? – тут же встревает Наташа.

– Недостаточно просила. Только одна из вас двоих может пройти. Десять секунд на размышление кто именно, – переглядываемся с Наташей. – Я бы посоветовал идти туда тебе, Маша. Выглядишь как кощеиха. От такой все, кто более-менее в сознании, могут от страха обосраться и быстро очухаться, – пропускаю мимо ушей его колкость.

Мой внешний вид – ерунда, по сравнению с навалившейся кучей проблем. Это два дня назад на эмоциях мне хотелось убить папу. Но я же не хочу этого в реале. Как я буду жить, если реально стану причиной его смерти? Он ведь этого не заслуживает.

– Пусть Маша идет.

– Сначала к Мише, потом к папе, – уверенно произношу я.

– Не доросла еще, чтобы мне условия ставить.