Глава 11

Где-то слышал, или читал краем глаза, что в этом году будет аномально тёплая зима. Хотя, на деле, какие-то происходящие во внешнем мире вещи для меня сейчас по боку. Но на улицу, вернее, в тот же сад имения я выходил часто. Иногда, чтобы сделать пробежку по парку, иногда, чтобы просто остыть и подышать свежим воздухом. В основном же не проходило ни дня, чтобы я не покидал дома и не пытался хоть немного проветрить мозги. Помогало не очень, но другие способы мне пока были недоступны, или, уже недоступны. Тот случай, когда твоя жизнь переворачивается с ног на голову, и ты банально не понимаешь, что с тобой не так и зачем вообще всё это делаешь?

Особенно это касается времени. Ты выпадешь из него полностью и почти безвозвратно. Восприятие пространства и происходящего меняется напрочь. Несмотря на полную свободу передвижения и действий, ты всё равно ощущаешь себя замкнутым в “четырёх стенах”. Внутри собственного покалеченного сознания… внутри поглощающего тебя изо дня в день адского безумия. Единственное, что ты пока ещё можешь понимать и осознавать — это то, что выхода нет. И всё, что тебе осталось — ждать. Только лишь тупо ждать, возвращаясь к жизни или к её подобию только на несколько часов в день — когда спускаешься в подвал…

***

— У нас нехорошие новости, аби. Даже не знаю, с чего начать и как просить за брата прощение. Но я думать не думал, что эта змея так его заворожит и запудрит ему мозги. Мы ведь держали её, как ты и приказал, с кляпом… Ума не приложу, как она добралась до его разума и отравила там всё.

Точно сказать не могу, когда Батун мне перезвонил, чтобы рассказать о побеге Щербаковой. Вроде ещё вчера я отдавал приказ изолировать её от мира далеко и как можно надолго, а теперь не могу поверить в то, что слышу от Айвазова в нашем очередном телефонном разговоре. Это какая-то шутка, меня решили разыграть или я что-то пропустил, пока пытался выжить в собственном рукотворном аду уже который день (или неделю) подряд?

— Он помог ей сбежать? — как ни странно, но я почему-то особо и не удивился. Зная слизкую натуру Ники и её мимикрическую способность пролезать в труднопроходимые щели и недоступные для обычных смертных места, рано или поздно, но это должно было случиться. Более того, я даже знал, что её обязательно где-нибудь выловят, поскольку далеко убежать или где-то спрятаться ещё лет на десять у неё не выйдет. Одно дело прикидываться мёртвой, а другое — пытаться выжить, чтобы снова оказаться на коне.

— Видимо, да. Пока упрямо молчит и не отвечает, но я постараюсь выбить из него ответы в самое ближайшее время. Просто позволь сделать это мне. Как никак, он мой брат, и я за него отвечаю.

— Хорошо, но только в присутствии тех людей, которых я к вам приставлю. Прости, но мне придётся временно изолировать вас обоих.

— Понимаю, поэтому ничего и не говорю на этот счёт. Думаю, до Эрена тоже должно скоро дойти, что он натворил. Это всё молодая кровь и гормоны…

— Ему было мало просто трахать её в задницу и в рот, потянуло на романтику и большие чувства?

— У него слабость, смотреть в глаза своим женщинам во время процесса… Если Доган и я завязывали их ей, а иногда мешок на голову накидывали, этому же ишачьему помёту обязательно нужен был зрительный контакт. Вот и догляделся. Наверное, точно загипнотизировала.

— Нисколько этому не удивлюсь. Эта тварь и не на такое способна. Хотя не думаю, чтобы она успела куда-нибудь далеко убежать. Где-то обязательно засветится.

— Мы уже её ищем. Уже и полицию подключили. Единственное, может на несколько дней где-нибудь прикопаться, но вечно сидеть в засаде у неё всё равно не выйдет.

— Извечные нужды возьмут своё, как и никуда не девшееся желание добиться поставленных целей. Выползет обязательно. Долго всё равно не продержится. Тем более, под постоянным прессингом понимания, что её сейчас многие ищут. Нервы рано или поздно, но точно сдадут.

— Дай-то Аллах, аби. Дай-то Аллах…

Был ли я впоследствии выбит данным известием из колеи? Наверное, не больше, чем уже есть. Я редко когда жил осознанно на поверхности, и новость (вполне себе даже предсказуемая) о побеге Щербаковой каких-то существенных изменений привнести в моё нынешнее существование едва ли бы уже смогла. Мне было посрать и на Нику, и на все её наполеоновские планы касательно меня и Сэрче. Я о ней забывал так же быстро, как и обо всём остальном, что находилось за пределами моего персонального мирка. Особенно, когда спускался в подвал. Когда за считанные мгновения превращался в себя истинного — в того, в чьей шкуре мне и дышалось намного легче — в полную грудь, и не волновало вообще ничего, тем более из того, что существовало где-то там, далеко-далеко от нас — в иной параллельной вселенной.

Какой смысл растрачивать свои силы, мысли и чувства на тех, кто был тебе абсолютно безразличен? Я ведь на деле не хотел впускать их в свою нынешнюю жизнь. Они были сейчас для меня раздражающей обузой, которая пачкает моё сознание, сущность и само восприятие реальности. Те лишние элементы, от которых тянуло избавиться в первую очередь — стереть из своей жизни и памяти бесследно и навсегда. Они мне не нужны. Я больше не хочу о них думать. И в особенности с этим жить.

Я хочу чувствовать только нас. Наше маленькое замкнутое пространство, ограждающую нас от внешнего мира тьму и тех бесов, что я выпускаю из себя во время наших сессий. Мне комфортно только здесь. И легко, и свободно. Ибо лишь здесь я себя отпускаю полностью и становлюсь самим собой. А Ты… Ты становишься податливым воском в моих знающих руках. Моей САМОЙ любимой живой игрушкой…

***

— Моя Сэрче была сегодня хорошей девочкой? Не делала никаких глупостей и не собирается их делать сейчас?

Вообще-то мне не нужно её спрашивать обо всём этом, хотя бы потому, что я за ней наблюдаю дистанционно. Слежу по видео либо в онлайн, либо по записям, не пропуская ни одной минуты.

Естественно, это своего рода “игра” или ритуал, ставший неотъемлемой частью нашей новой жизни. Как и всё остальное, что между нами теперь происходит.

Она слышит мои шаги (даже если я иду по коридору цокольного этажа босиком) и почти сразу же принимает позу покорности номер два. Всё равно цепь на её ошейнике не даст ей встать на ноги в полный рост. Если я что-нибудь приношу с собой (а чаще всего так и есть), то для начала разбираюсь с тем, что заношу в сессионную. Потом переключаюсь на ту мебель и девайсы в сессионной, которые собираюсь использовать этим вечером. Если предстоящая практика требует каких-то дополнительных элементов одежды для меня, либо заранее переодеваюсь наверху перед спуском в подвал, либо надеваю оставшуюся мелочовку здесь. А уже затем подхожу к Сэрче и касаюсь пальцами (чаще в перчатке) её подбородка. Она старается не смотреть на меня, потому что так уже принято, даже если я приподнимаю ей лицо. Если захочу увидеть её глаза, то тогда могу приказать ей взглянуть на меня. Но это случается не слишком часто.

Это те минуты, когда я награждаю её лаской за хорошее поведение, после чего немного навожу порядки на месте её обитания. Чаще запускаю пальцы ей в волосы, глажу лицо и шею, заодно проверяя на ощупь состояние её кожи. Но в большей степени наслаждаюсь теми ощущениями, за которыми сюда спускаюсь. В том числе, эмоциями, что читаются на лице моей девочки или исходят от неё сладкими волнами-приливами.

— Моя Сэрче скучала за своим хозяином? Ждала меня?

Она держит руки строго на бёдрах, выпрямив спину в идеальной осанке. Причём не пошевелится до тех пор, пока я не прикажу ей что-то сделать, или пока сам не притяну её лицом к своей ноге или паху, чтобы прижать к себе щекой и пока ещё щадяще сжать пальцы в её прядях у корней. Главный момент в этом обряде — уловить её несдержанную дрожь и порывистое, учащённое дыхание. Почувствовать, как она начинает неосознанно расслабляться под моими ласками, которые могут длиться до нескольких минут. За это время она как бы снова ко мне привыкает, понимая с чёткой ясностью, что я не хочу и не собираюсь делать с ней ничего плохого. Что я эпицентр и средоточие её нового мира и существования. И ни я, и не она не можем существовать отдельно как от него, так и друг от друга. Потому что ничего иного за этими стенами больше нет и никогда не будет. Внешний мир давным-давно для нас умер. А то, что происходит здесь — принадлежит только нам.

— Как сильно ты меня ждала? — я не просто должен это знать, мне необходимо это чувствовать. Потому что мы снова вместе и снова ощущаем себя живыми…

Откровенно говоря, я не знаю, как долго буду это делать. С каждым новым днём это превращается во въедающуюся под кожу всё глубже и глубже железную привычку, без совершения которой в определённое время меня начинает болезненно ломать или выворачивать наизнанку. Так что, да. Я очень быстро стал неизлечимым “наркоманом”, признающим свою зависимость и болезнь, но не собирающимся от них излечиваться.

Как правило, я всегда целовал Сэрче в лоб перед тем, как снять с её ошейника цепь и отдать очередную команду — либо голосом, либо жестом. Но, бывало, мог несколько минут целовать её и в рот, пока не онемеют собственные губы и язык, а член не накачается кровью до железного стояка. Хоть и не часто, но не сдерживался. Вернее, не мог удержаться мой зверь, когда его тянуло разрядится после длительного воздержания, чтобы потом не срываться не в самые подходящие для этого моменты. Тогда я мог расстегнуть штаны и приказать Сэрче мне отсосать вплоть до эякуляции.

Этим “вечером” я решил её зацеловать не для изначального минета, поскольку он у меня и без того значился одним из первых в списке сегодняшней сессии. Сложно объяснить свой порыв. Видимо, банально накрыло при взгляде на её покорное личико, более нежное, более невинное и куда чистое, чем у Щербаковой. И при виде её пухлых “обиженных” губок, которые я вначале с лёгкой грубостью смял большим пальцем, а потом вобрал и подмял жадным ртом, слизывая с них сводящий с ума вкус моей девочки.

Член запульсировал ещё сильнее, наливаясь кровью и упираясь вздувшейся головкой в ткань чёрных штанов. Особенно ударило в голову и в пах жгучим разрядом, когда Сэрче не удержавшись и почти сразу застонала под напором моего языка, проникнувшего ей в ротик властным завоевателем. Жадными толчками выписывая в её горячих “недрах” показательную демонстрацию своего бурного желания оттрахать её не только туда.

— Вот теперь я вижу…

Контролировать себя в подобные секунды бывает не всегда легко. Поскольку прикладывает далеко неслабо, а зверь рвётся изнутри, как от шокового удара по болевым. Только его “болевые” несколько отличаются от традиционных. Это когда протягиваешь вторую руку к животу своей девочки, нагибаясь над ней ещё ниже, и совершенно беспрепятственно проникаешь пальцами меж её сжатых бёдер. И, конечное же, ощущаешь насколько она там уже мокрая, горячая и ко всему готовая. И как опять порывисто стонет мне в рот от моих прикосновений к возбуждённым складкам припухшей киски, которые я стараюсь пока что не особо сильно массировать и натирать. Скорее, проверяю уровень её собственного желания. Даже ловлю особо исключительный момент, когда очередная доза интимных соков “орошает” мои пальцы, как только я приближаюсь к греховной впадинке воспалённой промежности.

— Моя умница… — разумеется, я не хочу, но приходится убирать оттуда руку и прерывать поцелуй.

И я ещё не настолько съехал крышей, чтобы заниматься банальным трахом ради поспешной и бездумной разрядки. Пусть меня потом и будет выворачивать наизнанку до буквальной рвоты от переживаемого шока после всех сотворённых мною бесчинств. До этого всё равно ещё нескоро. И сейчас я с Сэрче. С моей такой понимающей и безотказной жертвой… Она готова, как и я, ко всем моим безумствам. Она их ждёт… не удивлюсь, если даже мечтает о них больше моего. И это тот самый исключительный случай, когда прелюдия ценится выше любой, даже самой бурной разрядки.

Я отстёгиваю цепь и временно снимаю ошейник, потихоньку выпуская своего зверя из “неволи”. Он жаждет глотнуть неслабой дозы чужого страха, который всегда затмеваем мой здравый (или человеческий) рассудок его любимым наркотиком и уже не даёт мне останавливаться на начатом. Крепче сжимаю пальцы на шее Сэрче под затылком, второй рукой подхватывая её подмышкой за бок и без особого усилия, как тряпичную куклу, поднимаю резким рывком вверх с колен. Заставляю стать её на ноги и интуитивно взглянуть напуганными глазёнками мне в лицо. Конечно, это часть наших “игр”, точнее, моих. Конечно, она понимает, что в Теме это норма, а для меня — один из банальнейших способов насытить своё грёбаное либидо. Но всё равно пугается, поскольку не всегда знает, когда я начну это делать — унижать её, заставлять меня бояться или того хуже, сходить по мне с ума и хотеть меня через сумасшедший страх…

— А теперь скажи мне это!.. Как ты меня ждала и думала только обо мне… Ты ведь думала только о своём хозяине? — моя внушительная лапка оплетёт её лебединую шейку более опасным и живым ошейником, и я загляну в её испуганные глазища, приблизившись впритык к её бледному личику своим, подобно одержимому маньяку или шайтану. И нет… Это уж точно не игра. И она это прекрасно знает. Это моё самое больное место. Соверши она сейчас любую, даже самую незначительную глупость — и срыва уже не избежать.

— Д-да… — она, как всегда, по началу испуганно пискнет, но отвести взгляда от моих глаз не рискнёт, поскольку я ещё не разрешал ей этого делать.

— Что это, твою мать блядь, значит?.. Говори связанно и громко!

— Я-я… я думала только о вас. О вас об одном и ни о ком больше! О своём любимом хозяине… Ждала, когда вы снова ко мне придёте, и снова будете меня касаться… — естественно, она говорит сбивчиво. Я же не даю ей времени на подумать и всегда выхожу из себя, если она повторяет многие фразы из предыдущих наших встреч. Или если они звучат, как заученные или неискренние. Потому что я хочу в ней это видеть и чувствовать. То КАК она меня ждала (и ТОЛЬКО МЕНЯ!) всё это долбанное время.

— По-твоему, ты на это заслужила? У тебя есть все основания так считать и ждать этого от меня? Чтобы я тебя касался так, как это нравится тебе?

Я уже обхватил её голову обеими ладонями, снова погружая пальцы в мягчайший шёлк карамельных волос, которые так часто любил стягивать у корней в кулак. И, конечно же, удерживая шокированный взгляд колдовских зелёных очей на своих глазах с настойчивостью обезумевшего Дьявола.

— М-может и не заслужила, но… делала для этого всё возможное…

— Посмотрим, насколько это близко к действительности… И как ты будешь себя вести, чтобы получить то, чего хочешь от меня…

В этот раз я целую её в лоб, чтобы вскоре отпустить и ненадолго оставить одну. Мне нужно вернуться к ближнему столу за оставленными там вещами. В частности, за латексным глухим комбинезоном и поводком. Как обычно, неспеша, чтобы дать Сэрче время на передышку и моральную подготовку. Но и не слишком затягивая, чтобы успеть насладиться всем запланированным мною процессом. Чтобы одеть свою девочку самому, собственными руками, натягивая плотный материал бандажного костюма на её шикарное тело, ощущая под пальцами и ладонями необычайное соприкосновение с растянутым латексом на её нежной коже. Когда получаешь возможность пройтись абсолютно по всей её точёной фигурке, совершая своеобразный ритуал с облачением на грани откровенных ласк и интимного любования. Заодно чувствуя, как она реагирует то на грубые, то на более щадящие касания. Непроизвольно вздрагивает, а иногда и всхлипывает, если ощущения доходят до предела острого возбуждения, когда я откровенно дотрагиваюсь до самых чувствительных мест или растираю их пальцами.

Волосы ей пока собираю на затылке в незатейливую косичку. Она снова сидит передо мной на коленках, но спиной, полностью затянутая в чёрный матовый латекс. Моя идеальная игрушка, которую я сам купаю, кормлю, одеваю или раздеваю и только так, как нравится именно мне. Как сейчас, усадив её меж своих раздвинутых ног и прикасаясь возбуждённым членом к её лопаткам, пока заплетаю ей косу. Она чувствует, как я сейчас всем этим упиваюсь — извращённой властью над происходящим отбитого на всю голову озабоченного ею психопата. Не удивлюсь, если она тоже испытывает нечто близкое. То, не совсем здоровое понимание или, скорее, тайное довольство, что я выбрал её на эту роль. Это ведь тоже своеобразное чувство власти над кем-то. Над тем, кто сходит по тебе с ума и готов уничтожить за тебя любого, кто рискнёт стать между вами.

— Уже успела расслабиться?.. Или слишком нравится, что я с тобой делаю?..

Тут всё понимаешь и без лишних слов. Через те же прикосновения, через ментальный контакт с жертвой, которая полностью и телом, и сознанием сосредоточена только на том, что ты с ней делаешь. Поэтому приходится очень часто возвращать её на грешную землю не через самые приятные слова и действия. Особенно когда хочешь снова подпитать своего зверя её сладкими страхами. Вот и стягиваешь опять ей косу в кулак, запрокидывая затылком на себя, накрывая другой рукой её выгнутое горло и погружаясь помутневшим взглядом в её широко распахнутые глаза. И при этом не забываешь любоваться тем спектром смешанных эмоций, что отражаются на её слегка напуганном личике.

— Хотя… почему такое не может нравится, да?.. — это не издёвка, а прямая констатация факта. Особенно, когда шепчешь всё это ей в губы грубым, почти рычащим хрипом, а потом сминаешь маковые уста большим пальцем. Но не останавливаешься. Скользишь уже ладонью по чётко очерченным скулам, потом по шее, скрытой высоким воротником комбинезона, и дальше — к ключицам, декольте, к упругим полушариям налитой груди. Пока она не задрожит сильнее и не задышит часто и порывисто, как только рука накроет ей живот и задержится ненадолго на очень чувствительном лобке.

— Нравится, когда хозяин так тебя балует? Даже если ты этого не заслуживаешь…

А может даже и догадывается, насколько я сам от этого завишу. Завишу от неё. От сводящей с ума одержимости постоянно её трогать, касаться… ощущать всеми нервами воспалённого тела и свихнувшейся сущности. От чёткого понимания того факта, что я уже практически ею дышу и живу. И, нет… Меня это совершенно не бесит, в отличие от иного убийственного для меня осознания. Того, что я не могу её теперь отсюда отпустить. Иначе… Если каким-то чудом мы отсюда и выберемся, то мне придётся это сделать, хочу ли я этого или нет… А я не мог… Банально не мог.

— Хочешь большего? Тогда живо на четвереньки!

***

Она научилась меня слушаться довольно-таки скоро. Почему-то многие люди воспринимают стокгольмский синдром, как за нечто для них нереальное и в какой-то степени даже забавное. Не зная всех тонкостей механизма приручения жертвы, они не понимают, как такое вообще возможно. На деле всё просто. На деле это происходит на уровне животных инстинктов. Доверие и благодарность вызывается самыми простейшими способами, той же ежедневной заботой, уходом, и, как бы это не смешно звучало, кормлением. Достаточно пробудить в человеке инстинкты из далёкого детства или даже младенчества, и он начинает проецировать их на того, кто взял на себя ответственность его опекать, делая это буквально, а не только на словах. Поверьте, такой приём можно провернуть с каждым, кто поставлен на грань выживания, или кого намеренно ввели в это состояние, даже если на деле всё не так.

Прояви к кому-то повышенную заботу, и он станет твоим заложником уже до конца своих дней. Лаской всегда быстрее приручить. А если любимая жертва привыкнет к твоим ласкам, привыкнет и к заслуженным наказаниям. А если наказания оказываются очень сладкими, она привязывается к тебе уже навсегда, забывая обо всём и вся, и даже не задумываясь о своём будущем. Даже если до недавнего времени ненавидела тебя до истерических припадков и желала тебе от всего сердца самой страшной смерти…

Теперь она будет смотреть на тебя и со страхом, и с ожидающим предвкушением самого желанного для неё ритуала. Того, что ты собираешься с ней сделать в ближайшие минуты, растягивая их в часовые пытки для вас обоих. И, конечно, ты ни разу не остановишься, поскольку не для того сюда спустился, а чтобы выгулять здесь своего изголодавшегося зверя.

— …Сладко, но не так, как если бы я тебя ебал членом, да, Сэрче? Ждёшь не дождёшься, когда я это сделаю по-настоящему? — я бываю и намного грубее, чем сегодня и, скорее всего, ещё до этого только дойду. А пока…

Пока это только прелюдия. Заставить её пройтись на четвереньках и на поводке до одной из центральных деревянных колонн-подпорок со ступеньками и вбитыми в дерево чопиками под скобы и кольца. После чего усадить спиной к балке на самый низкий уровень, пристегнуть запястья за кожаные наручи над головой, а саму голову зафиксировать с помощью поводка в неподвижном положении. А дальше, как говорится, классика жанра.

Изводить ласками и вульгарными грубостями, чередуя лёгкими болевыми ударами или шлепками, заставляя дрожать, жалобно стонать и едва не умолять о пощаде. И, конечно же, смотреть всё это время в мои глаза в упор, пока я хриплю ей в губы очередную грязную пошлость, одной рукой сжимая за горло, а пальцами второй трахая истекающую от перевозбуждения вагину. Ноги я ей тоже для этого зафиксировал, как нельзя кстати, раздвинув в стороны, буквально раскрыв её во всей красе нужной частью тела, и привязав голени к сквозным ступенькам. А потом, само собой, расстегнув на комбинезоне внизу на центральном “шве” молнию, проходящую по всей линии промежности от лобка до самого копчика. Единственное, не стал надевать Сэрче на голову шлем-маску от общего костюма. Будь кто другой на её месте, скорей всего, надел бы. Но не ей.

Мне нужно видеть её лицо полностью, а не только иметь доступ к глазам и рту, или вообще ни к чему. Я должен видеть любое, даже самое незначительное изменение в её глазах и мимике. Никаких понимающих или осознанных взглядов — лишь полное опьянение от происходящего — от всего, что я с ней делаю. Пусть и отупляющее, превращающее её в моих руках в безвольную куклу, которая реагирует только на мой жёсткий голос и возбуждающие ласки и не способна думать ни о чём-либо другом. Только о сводящем с ума желании кончить, и чтобы оно, вместе с предоргазменным состоянием не заканчивалось — длилось, как можно дольше. До бесконечности.

— Хочешь мой член? Хочешь, чтобы я тебя наконец-то им выебал?..

Я ускоряю точки двух пальцев внутри влагалища, большим растирая набухший клитор, наблюдая и чувствуя, как её в ответ трясёт, как она пытается сжать изнутри мышцы или наоборот — интуитивно расслабиться и раскрыться навстречу моей руке ещё откровеннее. И, конечно же, уже задыхаясь от стонов и разрастающихся накатов остервенелой похоти. В такие моменты от человека сознательного мало что остаётся. Одна лишь бездумная оболочка, постоянно спускающая и полностью погружённая в запредельное физическое наслаждение. Обычно, в подобном состоянии кончают очень даже быстро. Поэтому мне приходится прерываться время от времени. Вынимать из неё пальцы и заставлять уже скулить от ожидания, когда я снова вернусь к столь желанной пытке.

— Тогда покажи мне, как ты его хочешь! Я хочу не только это видеть, но и прочувствовать…

В конечном счёте почти не сдерживаюсь, хотя и продолжаю изо всех сил контролировать и себя, и рвущегося на волю зверя, и всю ситуацию в целом. Выпрямляюсь и достаю из штанов буквально окаменевший от сильнейшей эрекции член. И не спускаю за всё это время с поплывшего личика Сэрче собственного озверевшего взгляда. Её смешанные чувства — лёгкий страх, восхищение и безудержное ответное желание отражаются бурным спектром в широко раскрытых глазищах, действуя на меня самого мощнейшим стимулятором с психотропным возбудителем.

Я намеренно вытягиваю член вместе с мошонкой прямо перед её лицом практически у самого носа, едва не задевая. Веду кончиками пальцами по всей длине ствола по очень подвижной коже, как бы слегка себе подрачивая и одновременно этим подразнивая притихшую передо мной жертву. И, естественно, на этом не останавливаясь. Уже касаясь горячей головкой её щеки, скулы, вроде как лаская её чувствительную кожу, но, скорее, опять дразня и явно подготавливая к неизбежному. Особенно, когда довожу залупу до её раскрытых губок и размазываю по ним предсеменную каплю.

— Открой пошире рот и лизни…

Сэрче послушно высовывает язычок и подводит его к уздечке. Щекочет нижнюю часть головки по упругому венчику перед тем, как полностью вобрать её в рот. Я жду не больше минуты, пока она ещё сама пытается мне отсосать так, как умеет и чему уже успела научиться за все наши сессии. Но без всякого не хочу или явного нежелания. Я прекрасно знаю и вижу, как её всё это заводит, и как ей не терпится ощутить его в себе полностью, на всю длину и глубину. И как растёт её возбуждение на любую реакцию моего члена, пока она ласкает языком и губами вздутую залупу, пытаясь затянуть её в свой жаркий ротик с верхней частью ствола, которая более-менее у неё туда помещается.

Какое-то время я просто наблюдаю, лишь изредка лаская пальцами её сосредоточенное на любимой игрушке личико и совсем немного помогая со своей стороны. И только потом обхватываю всей пятернёй левой руки её макушку, запуская пальцы в спутанные волосы и жёстко фиксируя голову в удобном для меня положении, а правой упираясь о край колонны. И, да, как бы шокирующе это не звучало, начинаю просто её трахать в рот. Пусть и не на всю длину члена, но мне это и не нужно.

Несколько неглубоких, иногда быстрых толчков в течении нескольких секунд, потом перерыв на небольшую передышку, вытягивая член наружу и заставляя Сэрче провести по всему стволу до самого основания языком. С мошонкой она уже справляется куда лучше, чем в первые разы. Берёт поочерёдно в рот яички, пока я их ей подставляю и, само собой, жду соответствующих от неё действий. Щекочет и натирает языком более грубую там кожу, а потом снова ведёт им по всей длине фаллоса, чтобы опять дать себя трахнуть орально. Что я и делаю в несколько заходов. Пока не дохожу до предела и не кончаю прямо ей в рот.

По барабанным перепонкам, глазам и вискам лупит шипящим адреналином — эйфорией накрывает вместе с жаром от макушки до пятки, разливаясь под кожей сладкой дрожью и циркулирующими приливами эрогенного тока. Я ещё больше приваливаюсь к колонне, чтобы выдержать этот сумасшедший приход и устоять на ногах, при этом умудряясь заглядывать в глаза Сэрче и ловить её ответные эмоции.

— Умница… — то ли хриплю, то ли рычу, но мне как-то на это по херу. Это всего лишь прелюдия. Быстрая разрядка для зверя, за которой последует далеко ещё не одна.

После чего приказываю ей открыть пошире рот и показать следы моей живописной эякуляции.

— Глотай! — всего лишь короткий жёсткий приказ, но меня уже снова ведёт, особенно, когда удерживаю её лицо пальцами и большим веду по распухшим влажным губкам. Жду не более трёх секунд и тут же накрываю их сминающим поцелуем. Трахаю теперь в ротик своим языком, пока вторую руку возвращаю к пиздёнке и опять проникаю в неё двумя пальцами. В этот раз никаких перерывов. Толчки быстрые с возбуждающими хлопками по раскрытой промежности и воспалённой киске. Сэрче заводится моментально, в пол-оборота. Уже не просто дрожит, а именно трясётся, протяжно постанывая или даже поскуливая мне в рот, пока не начнёт вскоре задыхаться от более несдержанных криков и ненормальных спазмов в теле при первых вспышках бурного оргазма. Часть её сметающего экстаза передаётся на меня и тоже ощутимо контузит, как если бы я кончил вместе с ней. Непередаваемые ощущения, из которых не хочется всплывать как можно дольше, а то и вовсе, никогда…

И опять же — это лишь начало. Лёгкая прелюдия — одна из множества прошлых и будущих, за которой последует более шокирующие и не менее возбуждающие пытки. Потому что я спускаюсь сюда не за быстрой разрядкой, а к своей девочке. Чтобы погружаться в наше общее безумие именно вместе, надолго и глубоко… пока я ещё здраво соображаю, и пока мой зверь не взял окончательно верх над моим критическим рассудком. Я ведь не знаю, когда и как это случится и едва ли хочу знать об этом вообще.

Пока я сдерживаю его там наверху. Пытаюсь чем-то отвлечь или даже приручить. Здесь же… мне этого не нужно. Здесь, внизу он получает то, что не даёт мне свихнуться окончательно за пределами этих стен. Да… знаю… Это похоже на чистое безумие. Но разве я от этого открещиваюсь? Зато нахожу самые оптимальные способы, чтобы не дать себе сорваться раньше времени. Обманываю зверя пока ещё как могу, и пока ему хватает менее жёстких методов. Хотя, не думаю, что со стороны они кажутся таковыми.

— Старайся не дёргаться, если не хочешь получить настоящий порез…

Вот это я и называю подменой. После того, как привязываю с помощью кожаных ремней Сэрче к поверхности пыточного стола, надеваю ей на глаза светонепроницаемую повязку, а уже после прижимаю к её груди, пока ещё обтянутой тугим латексом, лезвие скиннера.

Естественно, она вздрагивает от прикосновения холодной стали и пытается успокоиться, выравнивая учащённое дыхание и стараясь не думать о плохом. Пусть за последние дни (или даже недели) её доверие ко мне, к моим рукам и хотелкам ощутимо возросло, но чувство самосохранения ещё никто не отменял. Страхи они такие. С ними очень сложно совладать, особенно когда ничего не видишь, но прекрасно ощущаешь, как над тобой склоняется самый опасный в мире хищник. И когда этот хищник просто помешан на ножах и на своей любимой игрушке, возбуждаясь на раз только от возможности наконец-то совместить и то, и другое…