Глава 12

К тому же хищники всегда испытывают давящий на психику дискомфорт, если их пытаются во что-то одеть, стесняя им движения и перекрывая доступ к воздуху. Я редко, когда это здесь делал, но, если чувствовал физическое и моральное раздражение даже от одних штанов, мог раздеться догола. Чаще это происходило, когда я находился уже на грани, теряя окончательно какую-либо связь с реальностью и концентрируясь больше на ощущениях с эмоциями. И сегодняшний день не стал исключением. Я даже волосы распустил, что вообще делал крайне редко. Но, видимо, просто не мог воспринимать на себе любое инородное тело, включая украшения. Только чистая (относительно) кожа, оголённая и воспалённая от гуляющего по нервным окончаниям эрогенного напряжения.

Я, наверное, именно так себя и чувствовал, как одичавший варвар или шаман-жрец, обдолбавшийся от наркотических курений в собственном демоническом храме, с каменным стояком и абсолютным хаосом в отбитой напрочь голове. Тем, кто наконец-то добрался до самого долгожданного на этот час чёрного ритуала. Кто приковал для этого самую желанную и бесценную добычу к жертвенному алтарю, которую довёл перед этим до полного невменяемого состояния равного своему — до извращённой эйфории и готовности умереть от рук любимого палача и Дьявола…

Мне не нужно зачитывать никаких призывов из священных писаний. Мои демонические заклятия — это уничижительные грубости на двух смешанных языках, которые я либо хриплю, либо рычу на ухо своей обездвиженной жертве. А вот мои движения и действия — сдержаны и отточены до жёсткого самоконтроля, без которого я бы уже давно довёл происходящее с нами безумие до летального исхода.

Ты меня не видишь, зато прекрасно слышишь и чувствуешь. А этого для меня более, чем достаточно. Тем более для того, чтобы считывать с каждого твоего вдоха-выдоха и пробегающей по телу дрожи истинную на меня реакцию. Чтобы практически сливаться с твоим восприятием реальности и физическими ощущениями на каждое из моих прикосновений, произнесённые слова и скользящие поверх тебя движения. Кажется, даже наши сердца бьются в унисон. Оно и не удивительно. Когда ведёшь лезвием по латексной ткани, натянутой поверх живой кожи, по-другому просто и быть не может. Потому что надо следить не только за своими руками, за нажимом пальцев и дыханием, но и за каждым ударом сердца — как своим, так и чужим. Любая, даже самая незначительная ошибка, и реального пореза не избежать.

Если на руках или бёдрах это было бы не так страшно и вполне себе терпимо, то на груди даже бескровная царапина может причинять серьёзный дискомфорт. Хотя, разрезая тугой комбинезон именно на ней, меня ведёт не менее убойно, чем если бы я рвал его там зубами, запуская язык в сквозные прорези и соприкасаясь с нежной кожей и тугим соском налитого томным вожделением полушария.

И не мудрено… Дьявол ликует и пиршествует, оседлав свою любимую игрушку буквально. Да, голышом. Забравшись на столешницу тематического станка, как на поверхность жертвенного камня и зажав ноги распятой под ним добычи собственными голыми бёдрами. Разве что не заносит над головой в зажатых ладонях длинный кинжал, чтобы вонзить его в сердце выбранной им жертвы. Единственной жертвы, которую он возжелал сильнее смерти и жизни и ради которой готов перейти последнюю черту-грань…

Это не просто ритуал или возможность дышать дальше, слушать биение наших сердец и чувствовать, как по жилам, под кожей растекается живительный эликсир упрямой жизни — нашей слившейся воедино жизни. Это наш совместный побег — от прошлого и будущего, от той боли, что я когда-то тебе причинил и которую уже никогда и ничем перед тобой не искуплю. Это наше затянувшее путешествие-переход в тот мир, где нас уже никто не найдёт, и где никто не сможет помешать нам погружаться в его зыбкое забвение всё глубже и глубже, без единого шанса на возврат.

Главное, не бояться. Поскольку страх всё портит. Это наш единственный путь к свободе… единственный способ остаться вместе… навсегда…

…Латекс с характерным, едва слышимым треском расходится в стороны, освобождая скрытую под ним плоть. Конечно, это не кожа. С кожей совершенно иные ощущения, но мне хватает и этого. Почти с лихвой. Под разрезом чёрной ткани ярким белым пятнышком проступает твоё запревшее под латексом тело. Я делаю следующий надрез рядом, прямо по центру упругого холмика с выпирающей вершиной твёрдого соска. Ты задерживаешь дыхание. Я тоже, потому что в голову уже бьёт мощным разрядом кипящего адреналина. А вслед за ним почти болезненная судорога более острого возбуждения приподнимает мой член ещё выше. Залупа не просто вздулась и пульсирует от жгучих притоков эрогенного воспаления, кажется, столь же близкой экзальтацией, смешавшейся с животной похотью, меня покрыло уже всего — с головы до ног. Не говоря уже о мозге — одурманенном, отупевшем и частично контуженном.

Я буквально плавлюсь и горю в этом раскалённом коконе сумасшедшей эйфории. Это где-то за гранью человеческого понимания. Хотя, скорее, от человеческого восприятия тут уже мало что осталось. Я даже не представляю, какой химический наркотик вообще способен воссоздать нечто подобное. Да и реально ли такое в действительности? Потому что я давно не чувствую себя нормальным. Нормальный человек не будет жить только ради того, чтобы изо дня в день спускаться в подвал и погружаться в рукотворное им безумие. Чтобы дуреть от возможности резать на запертой им там жертве латексные костюмы…

Я не хочу спешить. Но, увы, время давно утратило свой привычный ход для моего физического восприятия. А зверю мало. Ему всегда будет мало, учитывая о том печальном факте, что ему нужна настоящая кровь, а не дешёвая подмена желаемого на жалкий суррогат. Но мне ещё пока удаётся его сдерживать и хоть как-то обманывать. Как долго я смогу это делать?.. Понятия не имею… Знаю лишь одно… Однажды это случится. Однажды он сорвётся и… Надеюсь, ты не успеешь этого понять и осознать… как и почувствовать боли…

Мне и сейчас сложно остановиться, а уж что говорить о самоконтроле… Порезов на чёрном латексе всё больше и больше, а желание надавить на лезвие скиннера — всё сильнее и нестерпимее. Представшая перед глазами картинка рвёт рассудок едва не до полной потери сознания. Я, наверное, успел словить ментальный оргазм за это безумно долгое время не менее десятка раз. По моему телу беспрестанно стекают обильные ручейки пота, будто весь этот час я занимался не бесцельной “резьбой” по тонкому материалу, а именно трахал тебя — не останавливаясь. Пропуская через собственные нервы твою ответную дрожь, сбитое дыхание и немощные, едва различимые стоны.

Я даже не помню, когда отложил нож и наконец-то накрыл тебя собой, будто бы и вправду пытаясь поглотить в себя — то ли окончательно спрятав от мира, то ли забрав с собой уже по-настоящему — в свой мир, в свой ад, в своё параллельное измерение. Как захотел оплести и окутать, не просто физически, но и собственной одержимостью, чтобы заразить своим безумием уже окончательно — сделав своим продолжением, частью самого себя. Ибо Дьяволу всегда мало что-то или кого-то иметь — он должен это чувствовать, проникать в свою жертву, питаться её болью, страхами и желаниями… Что я, в сущности, и делаю. Или рвусь сделать. Когда не только накрываю собой, но и одновременно перекрываю твой рот своим, толкаясь в его влажные глубины жадным языком с несдержанным рыком.

Твой ответный немощный стон тонет в моей голове, врезается во все эрогенные и воспалённые до болезненной рези нервы тончайшими иглами зашкаливающей похоти. Перевозбуждённая головка члена, прижатая к твоему дрожащему животу, едва и каким-то чудом не взрывается долгожданной разрядкой.

Я практически ловлю очередной оргазм без оргазма, когда начинаю трахать твой рот. Когда меня самого накрывает от макушки до пят всесжигающим приливом сумасшедшей эйфории. А скольких мне стоило усилий сдержаться и не разорвать тебя буквально. Жадные толчки языком, почти такие же глубокие, какими были до этого толчки моего члена в нескольких миллиметрах от твоего горла. Я даже всё ещё чувствую лёгкий привкус собственной спермы, из-за чего зверею ещё больше. Или начинаю попросту сходить с ума, потому что жажду пометить тебя собой везде — где только можно и невозможно. Заклеймить навсегда — на веки вечные. Привязать к себе, сделать зависимой только от меня — моей воли и моих хотелок. Чтобы ни думать, ни дышать и, уж тем более, мечтать не могла ни о чём другом…

Моя… только моя… Сладкая, податливая, спускающая только на мои поцелуи и вульгарные оскорбления. Моя Сэрче… Моя любимая игрушка и жертва…

Тут запросто свихнуться только от одного понимания, насколько это всё реально — владеть кем-то, владеть ТОБОЙ! Превращать тебя в свою живую тень, в придаток своего одержимого безумия.

Я не помню, когда прервал поцелуй. Когда ты уже стала стонать не от желаний, а от боли в распухших и растёртых мною до крови губах? Или от скрытой в твоих немощных всхлипах мольбы о пощаде — либо остановиться, либо уже довести начатое до долгожданного завершения?

Боюсь, остановиться для меня будет уже невозможно. Если только не остановить меня насильно.

Так что да. Я не останавливаюсь. Разве что не рву свою жертву буквально. Лишь щадяще стягиваю твои волосы на макушке в кулак или с грубой жадностью сжимаю всей пятернёй упругую грудь вместе с остатками распоротой ткани комбинезона. А потом с неменьшей жаждой припадаю ртом и ненасытным языком к обнажённым участком твоей нежной кожи, выписывая по ней развратными узорами и даже прикусывая до лёгкой сладкой боли. Возможно даже рычу, особенно когда накрываю поочерёдно губами воспалённые соски и начинаю их насиловать в прямом смысле этого слова, дурея с каждым своим действием и от слизанного с тебя вкуса едва не до полного помрачения рассудка. И, конечно же, от всех того, что с тобой происходит. От твоих безвольных стонов, несдержанной дрожи и попыток вымолить у меня хоть какой-то милостивой пощады.

Когда я спускаюсь уже до твоего живота, перед этим, не пропустив ни одного разреза на латексе и не оставив в тех местах на твоём теле своих похотливых меток, ты уже начинаешь попросту вскрикивать или протяжно завывать. Не говоря уже о тех моментах, когда я обжигаю со звериной ненасытностью твой чувствительный лобок вакуумными засосами, а потом и вовсе накрываю ртом распухшие сладки перевозбуждённой киски. Тебя именно выгибает, а несдержанный крик бьёт по слуху и залупе очередным эрогенным разрядом, едва не на вылет.

Естественно, я не останавливаюсь, растирая клитор языком, а в спускающую пиздёнку проникая двумя пальцами и начиная трахать тебя быстрыми и безжалостными толчками. Вплоть до того момента, когда ты начинаешь вскрикивать уже безостановочно до судорожных припадков — задыхаясь, выгибаясь и подмахивая моим бесстыжим ласкам. И пока снова не кончаешь затяжным оргазмом на моём языке. А там уже попросту проваливаясь в чистейшую эйфорию вместе со мной. Потому что я не даю тебе всплыть из этой упоительной бездны. Снова накрываю собой, но уже с более жёстким проникновением — вгоняя одним беспощадным ударом свой член во всё ещё кончающую вагину и почти одновременно срывая с твоих глаз повязку.

Теперь я хочу это видеть. Видеть в твоих глазах, как ты в этом тонешь и агонизируешь одновременно, пока всё твоё тело пронзает насквозь ненормальными судорогами сумасшедшего экстаза. И как ты неосознанно сжимаешь интимными мышцами растягивающий тебя изнутри большой фаллос, орошая пульсирующую в тебе головку обильными соками своего женского естества.

С одной стороны, это выглядит, подобно какому-нибудь одержимому сношению или тому, как озверевший варвар, распяв свою жертву в разодранной в клочья одежде, остервенело её насилует, заставляя её кричать и извиваться под неподъёмным телом бездушного насильника-убийцы. А вот с другой… Жертвы насилия кричат по-другому, а не задыхаются от спазматических приступов струйного оргазма. И эти жёсткие влажные удары связаны не с кровавыми разрывами девственной плоти.

Да, сегодня мой зверь пиршествует по полной. Возможно, через пару часов твоя киска опухнет от небольших отёков-гематом, но остановить меня сейчас, кажется, вообще никому неподвластно. Моя одержимость бьёт почти все предыдущие рекорды, включая самый первый день нашего знакомства. Дьявол на пике своего безумия. Причём на столь запредельном, что я не могу подолгу кончить как раз из-за превышенного порога физического перевозбуждения, поскольку мало что чувствую ещё, кроме сплошной эйфории. Жгучей, безжалостной, плавящей кости и мозг — рвущей в клочья зашивающееся в груди сердце. Особенно когда ловлю твои оргазмы, порою теряясь в них, будто в своих собственных.

Если в таком состоянии и возможно отдать душу Аллаху, я бы не прочь распрощаться с ней прямо сейчас, но… только вместе с тобой…

Не знаю, насколько ужасно или прекрасно выглядит это безумие со стороны. Как Дьявол “насилует” свою любимую жертву. Безжалостно в неё вбивается и ликует, подобно ненасытному стервятнику, дурея всё сильнее и несдержаннее от каждого остервенелого удара членом и от полученного в ответ молящего вскрика. Не говоря уже о всех её судорожных припадках, пронзающих и сотрясающих её шикарное блядское тело, от которых мне сносило крышу на раз, и куда похлеще, чем от убойной наркоты.

Ты уже давно стала моим персональным опиумом. И чем больше я тебя принимаю в безмерных дозах, тем острее ощущаю подступающий изо дня в день летальный исход. Я уже просто без этого не смогу существовать. Я уже не существую за пределами этой комнаты боли и, наверное, специально так долго оттягиваю очередное завершение сессии. А может пытаюсь доказать и себе, и тебе, что даже в безумии, на грани едва контролируемой жестокости — ты всё равно будешь единственной… Той, ради которой я всё это вытворяю. Той, кто навеки перевернул мой старый мир, вывернул наизнанку мою душу и вложил своё маленькое, трепыхающееся птичкой сердце в мою ладонь. А может я и сам тебя когда-то жестоко поймал и посадил в эту клетку, научив есть из своих рук. Всё это уже неважно. Потому что я уже готов… Готов поломать тебе крылья, чтобы ты уже никогда от меня не улетела.

Да… Дьявол торжествует. То ли пытаясь добить свою жертву последними бешеными толчками, то ли просто мечтая её забрать на волне собственной эйфории в свой совершенный ад, в вечное забвение или туда откуда обычно не возвращаются. Если бы действительно было можно туда провалиться… прямо сейчас, кончая вдвоём в унисон… растворяясь физически и ментально в обоюдном угаре самой блаженной агонии. Без возможности всплыть… без возможности прийти в себя… без возможности выжить в этом мире…

***

Похоже, моя жизнь взаправду поделилась на две составные части. Хотя едва ли я становился разным в той или другой её половине. Просто, когда поднимался наверх — к свету, к более “чистому” воздуху, к миру вроде как живых людей, я будто переключался либо на полную апатию, либо на частоту обезумевшего смертника. И неважно в какой временной отрезок дня это происходило. Я уже говорил и не раз — что не чувствовал смены ночи на утро или дня на вечер. А в последнее время так вообще старался отключаться от самого себя с помощью убойного снотворного или бутылки крепкого алкоголя — неважно какого. Что попадёт первое под руку, то и использовал. Поскольку жить на поверхности в привычном для себя режиме с каждым возвращением становилось невыносимее.

По крайней мере, мне хотя бы так удавалось сбегать от самого себя. От того ада, в котором мне приходилось здесь жить. От того кошмара, в который я погружался, когда оставался наедине сам с собой, снова и снова сталкиваясь лицом к лицу с собственным безумием. С тем ужасающим пониманием, что я такое в действительности, что творю, а, главное, зачем, это творю…

Конечно, я прекрасно осознавал, насколько рисковал, когда упивался или отключался от убойного снотворного. Только иначе у меня уже не получалось выдерживать этот сумасшедший прессинг из атакующих воспоминаний и той боли, шоковая парализация от которой могла нанести моей психике куда больше вреда, чем то же успокоительное. Поэтому, да. Приходилось идти на столь радикальные меры. И именно рисковать. Иначе, я вполне мог реально не дотянуть до следующего “утра”, и неважно, как бы это выглядело — срывом, сердечным приступом или каким-то более страшным припадком.

Кажется, сегодня я спешил отключиться как никогда прежде, даже без ужина. В действительности же, я перегомнячил не только всю свою жизнь, но и сам режим или будничный распорядок дня. Всё стало настолько вторичным и неважным, что порою приходилось буквально вспоминать о том, что нужно поесть, сходить в туалет или выпить воды. Особенно, когда организм начинал всё это требовать через сильное физическое недомогание, вплоть до полуобморочных приступов.

Собирался ли я сегодня упиться вусмерть? Увы, но, если я этого не сделаю, мой внутренний зверь, а то и целый легион бесов сожрут меня изнутри буквально за пару часов. Наверное, у меня не хватит сил даже добраться до душа. Видимо, поэтому я и спешил в первую очередь дойти до своего рабочего кабинета. Проверить передачу видеозаписей из подвала на ноут, а уже потом (либо в процессе) залиться, что говорится, под завязку. Так что к бару я направился сразу же, привычным жестом открыв зеркальную полупрозрачную дверцу и… слегка подвиснув, перед тем, как протянуть руку к стоящей ближе всех ко мне початой бутылке Макаллана.

Не знаю, почему, но что-то моему недовольно заворочавшемуся под кожей зверю не понравилось. Я даже чуть было не повёл носом, чтобы принюхаться, а потом и вовсе оглядеться, окидывая недоверчивым взглядом привычную обстановку кабинета, в котором вроде как, кроме меня за последние дни не должно было появляться вообще никого, включая гипотетических призраков с того света.

Я мог, конечно, жаловаться в последнее время и на собственную память, и на искажённое восприятия окружающей меня реальности, но моей врождённой интуиции на все эти недочёты было как-то посрать. Почему я отмахнулся от неё в этот раз? Едва ли смогу дать на это хоть какой-то вразумительный ответ когда-нибудь вообще. Наверное, слишком вымотался за последнюю сессию, и мне банально не терпелось сбежать от собственной совести, которая в последнее время то и дело приходила в образе мёртвой невесты со жнеческой (или жреческой) косой. И, по ходу, дал себе слово, что, если это ощущение не притупится после второго или третьего тумблера виски, тогда да — тогда уже я что-нибудь и предприму по этому поводу.

Первую порцию я плеснул в стакан ещё по пути к рабочему столу и опрокинул её едва не сразу в рот, глотая, скорее, на чистом рефлексе, чем на уже забытом (или напрочь убитом) чувстве истинного гурмана-дегустатора. Горло и пищевод обожгло знакомым обволакивающим ощущением, но, как это бывало в последнее время, вкуса, как такового, я практически не почувствовал. О вкусе речи вообще не шло. Я ждал совершенно иной реакции от своего организма. И, что самое странное, дождался его слишком быстро, начиная с болезненного спазма в желудке, вернувшего мне в ответ неприятную тошнотворную отрыжку, и заканчивая резким ударом по мозгам изнутри с последующим головокружением. Я как раз успел дойти до стола, когда пол подо мной угрожающе то ли дрогнул, то ли покачнулся. Так что схватился я за край столешницы, поспешно поставив на неё бутылку со стаканом, можно сказать, вполне удачно. Хотя мог запросто завалиться и на паркет, едва ли это осознавая.

Не знаю, сколько времени я так простоял, пытаясь понять, что со мной не так и почему у меня так дико кружится голова, но в какой-то момент до меня наконец-то дошло, что же было не так с видом расставленных в баре бутылок и с моими ранними ощущениями. Здесь явно кто-то побывал. Причём, за несколько минут до моего появления. Я даже машинально скосил глаза на сиденье своего рабочего кресла, кем-то отодвинутого до этого от стола наискосок от его привычного месторасположения. Показалось мне, или нет, но небольшая вмятина там присутствовала и… если я сейчас её коснусь ладонью то смогу, наверное, почувствовать вполне осязаемый на ней тепловой след.

После кресла, я, опять же, на чистом рефлексе посмотрел на столешницу, вернее, на лежавший по центру закрытый ноут и тоже не на своём прежнем месте. Новый приступ тошноты с очередным бешеным головокружением не заставили себя долго ждать. Но я не успел, как следует, пережить от них полный приход, поскольку по сознанию долбануло новым, не менее шокирующим происшествием со стороны. Кто-то толкнул входную дверь кабинета из коридора, и она медленно, будто сама по себе отрылась вовнутрь.

— Грёбаная тварь… — понятия не имею, почему именно это слетело с моего языка, но тут, как ни крути, других вариантов как бы и не просматривалось.

А дальше… уже без каких-либо иных вариантов. Страхом меня накрыло настолько выбивающим, что впору отдать богу душу прямо на месте. И отнюдь не за свою никчёмную жизнь. О себе я как-то переживал все эти дни в самую последнюю очередь.

— Сэрче!.. — блядь! У меня даже голос резко сел от этого долбанного недомогания, лупящего по мозгам и телу жуткими приливами выхолаживающей насквозь слабости.

Понимание того факта, что ещё немного и я попросту потеряю сознание, пугало не меньше того осмысления, что кто-то сейчас, возможно, пытался добраться до подвала. И что этот кто-то вполне мог знать коды от всех замков, или, на крайний случай, от тех, которые ему были нужны больше остальных.

Терять сознание? Хера ей лысого!

Кажется, всё, что я делал дальше — делал на чистом автомате и выжженных на подсознании инстинктах, в том числе и из упрямого нежелания сдаваться первым. Другой на моём месте, наверное, отключился бы сразу. Но только не я. Я даже всунул в рот (точнее в глотку) несколько пальцев, едва ли понимая зачем, поскольку в голове кроме пульсирующей паники и лупящего по вискам и глазам адреналина, никаких чётких мыслей проявляться не желало.

Естественно, вырвать весь выпитый виски с подмешенным в него то ли снотворным, то ли сильным транквилизатором было уже несколько поздновато. Но, во всяком случае, у меня оставался хоть какой-то мнимый шанс на возможность выжить. И я понятия не имею, почему не бросился в первую очередь к телефону и не набрал дежурного из внутренней охраны имения. Может от того, что не был до конца уверен, что это не он подсыпал мне в выпивку отравы и не пытается теперь выманить в нужное ему место.

Думать о чём-то ещё в таком состоянии, когда каждая секунда на счету — уже слишком поздно. Бежать в ванную или на кухню за аптечкой — тоже не вариант. Тем более, когда все мысли со страхами заняты лишь одним образом. Лишь одним выворачивающим на изнанку кошмаром.

Не знаю, как добрался до коридора и сколько ковылял до лестницы на цокольный этаж, но время в те минуты, казалось, растянулось в целую вечность. Впрочем, как и восприятие происходящего. Когда засыпаешь, или, вернее, борешься со сном на ходу, всё кажется каким-то чужеродным и ирреальным — даже стены, за которые держишься и паркетный пол, по которому волочишь свои неподъёмные ноги.

— Я убью тебя… клянусь… в этот раз я тебя… точно убью…

Очередным шоковым ударом меня долбануло при виде открытой двери на лестницу, ведущую в подвал. Хотя я прекрасно помнил, как её закрывал. Я всегда её закрывал! В каком бы при этом состоянии не поднимался наверх!

Последующие шаги буквально превратились в шаги по стеклу или раскалённым камням. Настоящая пытка. Когда в любую секунду уже готов упасть или завалиться в полном беспамятстве на ступеньки лицом вниз, но из-за нечеловеческого упрямства продолжаешь двигаться дальше, вперёд. Только вперёд.

Перед глазами всё плывёт, тело колотит крупной дрожью, пот стекает градом по спине и лицу, намереваясь добраться до глаз и впиться в сетчатку разъедающей солью. Но, похоже, я едва ли всё это осознаю и чувствую, поскольку в голове пульсирует только одна навязчивая мысль — одно единственное и первостепенно важное для меня слово: СЭРЧЕ!

Сэрче! Мать вашу в жопу! Я должен добраться до неё. ДОЛЖЕН!

Сколько бы я не всматривался в коридор цокольного этажа, пытаясь выглядеть пробравшегося сюда чужака, без нужного для этого относительно здорового состояния — всё это, по сути, выглядело напрасной тратой времени и гиблым делом. Так что, пока я ещё мог хоть как-то стоять на ногах и хоть что-то при этом делать, останавливаться я не собирался, пусть с каждой пройденной минутой я всё меньше и меньше соображал, а тело едва ли желало меня слушаться. Но я всё-таки добрался каким-то чудом до нужных дверей и даже сумел набрать на замке нужный код — хоть и не с первого раза совершенно не слушающейся меня рукой.

— Сэрче! — кажется я бормотал это слово на протяжении всего того времени, в течении которого добирался сюда. И прохрипел его вместо того, чтобы выкрикнуть, когда ввалился в сессионную в полном неведенье того, что там увижу. Даже свет, по ходу включил всё на том же автомате.

— Ар-слан!

Я даже сперва не поверил, когда услышал твой удивлённый голосок. Тем более, всё, что находилось на расстоянии двух-трёх шагов от меня, абсолютно всё было затянуто мутной дымкой. И матрац у противоположной от входа стены (а это где-то шесть метров, если не больше) расплывался в моих глазах вместе с ожившей на нём фигуркой столь знакомого и до боли родного для меня девичьего силуэта.

— Сэрче! — кажется, произнести что-то ещё я уже банально не мог. Как и пройти эти грёбанные шесть метров! Я вообще не представляю, где сумел взять сил сюда добраться. Поскольку стоять на ногах уже не мог. Рухнул на пол, не сумев проделать до своей девочки даже двух шагов, не чувствуя уже больше ничего — ни собственного тела, ни опоры под ногами и не понимая, где потолок, а где низ. Разве что по сердцу царапнуло испуганным криком Сэрче.

— Арслан! Что с тобой! Господи! АРСЛАН!..

Я пытался… старался не закрывать глаз… Пытался, разорви маня шайтан… Но эта грёбаная темнота, будто чёрным зеркальным куполом или тоннелем уже затягивала вокруг меня всё окружающее пространство, а тебя… отдаляло… Всё дальше и дальше… Вместе с твоим голосом… Пока окончательно не затянуло в кромешную мглу плотного вакуума.

***

Юля

— Господи! Арслан! АРСЛА-АН!!!

Как бы это не смешно сейчас звучало, но всё, что мне когда-то пришлось пережить здесь до этого (и не здесь, кстати, тоже) не стоило и ломанного гроша с тем кошмаром, которым меня только что накрыло. С неподвластным человеческому восприятию ужасом, способного убить прямо на месте любого или свести с ума уже окончательно.

Видеть, как на твоих глазах бездыханным телом падает на пол тот, кто стал за последние месяцы средоточием всей твоей жизни — центром твоей крошечной вселенной… я бы такого не пожелала даже самому лютому врагу. Я даже не знаю с чем это вообще сравнить. Наверное, с моментом, когда из твоей груди буквально вырывают сердце, а ты… Ты ни черта не можешь при этом сделать. Только беспомощно кричать во всю глотку, звать на помощь, да заливаться в три ручья слезами, пытаясь дотянутся трясущимися руками до того, кто тебя просто не слышит.

— АРСЛАН! НЕ-ЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! АРСЛА-А-АН!!!

И… кажется… не дышит!

Нет! Господи! НЕТ!!!

Я же точно сейчас свихнусь! Это не может быть правдой! Я, наверное, сплю!

— АРСЛА-А-АН!!! — ещё немного и сорву к собачьим чертям голос. Или сверну себе шею, бросаясь в сторону любимого подобно безмозглому щенку и совершенно не соображая, насколько это опасно для меня самой, прикованной стальной цепью за ошейник к бетонной стене.

— БО-ЖЕ-МОЙ! Какое душераздирающее зрелище! Сколько экспрессии и, как это модно сейчас говорить, эмоций за гранью! Браво! Даже в фильмах такое хрена с два где сейчас увидишь…

Я определённо сошла с ума. Это не могло быть правдой. ЭТО ВСЁ НЕПРАВДА!

Но мои глаза меня не обманывали. Из открытых напротив дверей к лежащему неподвижно на полу Арслану неспешно шла Вероника Щербакова — во всей своей ничем неубиваемой красе. И даже театрально с небольшими паузами хлопала в ладоши, аплодируя то ли мне, то ли всей картине в целом.

— Я реально прочувствовалась, Воробушек. Пробрало аж до матки. Слезы, правда, пустить не получилось, но… у нас ведь всё ещё впереди, да?