Глава 10

— Какого, твою мать, хера?..

— И я, дорогой, безумно рада тебя видеть. Не думала, что так дико соскучусь. Но, похоже, твой грёбаный психоз до пугающей дикости заразен. Как-то я не привыкла к подобным безумствам, связанных с добровольной самоизоляцией и принудительными прятками. Почему-то до этого казалось, что будет намного веселей. А на деле — скука смертная.

— Что… Ты… Тут… Делаешь?..

Кажется, в те секунды меня накрыло такой убойной волной запредельного шока, схожей, наверное, по своей нереальной силе со всесметающим ударом термоядерного взрыва. Вообще не представляю, как сумел устоять на ногах и даже сделать при этом несколько очень медленных шагов внутрь кабинета, ослепнув на хрен на какое-то время, а также напрочь оглохнув и, возможно, частично отключившись.

Это было не просто стопроцентное помрачение рассудка. Это был уже всё. Край. Предел. Всего несколько секунд или минут до фатального исхода.

— Ты меня не слышал? Я же сказала. Ужасно по тебе соскучилась. Да и ты, бьюсь об заклад, должно быть сам устал от одного и того же жалкого вида растерзанного тобою Воробушка. Хотя бы вспомнишь, как должна выглядеть по-настоящему сексуальная женщина.

Я всё ещё не верил своим глазам. Не верил тому, что слышал. Да и состояние такое — слишком оторванное от реальности. То ли спишь, то ли бредишь наяву под смертельной дозой тяжёлой наркоты. Но сколько не напрягайся, не моргай и не делай попыток “проснуться”, толку от этого ноль. Щербакова никуда не исчезала. Ещё и продолжала трещать своим сиплым голосочком прожжённой бляди, рассевшись в моём кресле подобно истинной хозяйке положения и валиде-султан — два в одном. А во что она до прихода сюда вырядилась…

Странно, что хоть что-то додумалась надеть, так и не рискнув предстать передо мной в чём мать родила под стать Сэрче. Правда прозрачность вызывающего кружевного красного белья на ней оставляло слишком мало простора для фантазий, только мне от всего этого было вообще никак. Тут бы хоть как-то поставить себе на место временно контуженные мозги и не сорваться раньше времени с места в карьер. Особенно, когда мыслями то и дело тянешься в гардеробную, к секции с ящиками, где держишь лучшую часть своих рабочих ножей, интуитивно сжимая дрожащие пальцы на невидимой рукояти.

— Как ты сюда попала, тварь? — как ни странно, но я совершенно не был удивлён. Учитывая все её предыдущие загадочные появления в этом доме. Учитывая её фокусы со смертью девятилетней давности и прочими вывертами, которые она проделывала с впечатляющей виртуозностью непревзойдённого иллюзиониста всех времён и народов.

— Ты всё равно не поверишь. Когда узнала, что ты решил запереться здесь наедине с Воробушком и послать весь мир ко всем херам собачьим. Под шумок и пробралась в одну из уже закрытых комнат для гостей. Это же не просто имение, арлсаным, а целый, мать его, город! В котором больше никого, кроме твоего жалкого призрака не живёт. Прятаться здесь сейчас ещё проще, чем быть иголкой в стогу сена. А твоих стратегических запасов хватит на целую роту, как минимум, на ближайшие десять лет! Единственный жирный минус — это сидеть с утра до ночи в четырёх стенах и лезть от скуки на стенку. Это да! Это та ещё жопа, которую я почему-то совершенно не учла. Особенно, когда живёшь всего в двух шагах от такого, как ты, психа и ни черта не можешь при этом сделать. Только наблюдать со стороны за твоими схематичными блужданиями по дому, рисуя в своих бурных фантазиях, что же ты вытворяешь в подвале со своим истерзанным Воробушком.

Пока эта сука с привычным для неё самозабвением рассказывала об очередных своих гениальных подвигах и сумасшедших планах на грядущую пятилетку, я, скорее, на чистых рефлексах, прошёлся взглядом почти по всему ближайшему к нам периметру кабинета, постепенно возвращая себе способность к критическому мышлению и сопоставляя увиденное с услышанным. Ноутбук на моём столе выключен и закрыт. Несмотря на самоизоляцию от внешнего мира, своим старым привычкам я не изменял. Специально держал всё под привычным для себя контролем весь будничный график своего нынешнего существования. Нужные ящики запирал, рабочие гаджеты держал под паролями. Но, учитывая то, как долго Щербакова всё это время находилась рядом и что уже успела тут натворить за моей спиной, придётся вносить существенные изменения в систему внутренней охраны уже основательно и полностью.

— Рисуя в бурных фантазиях, значит? И что же такое тебя, блядь, суку, заставило вдруг нежданно негаданно вылезти из твоей гнилой норы?

Я не знаю, как до сих пор не сорвался. Как не накинулся на неё и не стянул за патлы с кресла на пол, чтобы размазать по паркету уже буквально. Даже продолжал о чём-то говорить относительно ровным голосом, более-менее смысловыми фразами. Но хотя бы не приросшим к месту соляным столбом. Продолжал двигаться в её сторону очень медленными наступательными шагами, просчитывая на ходу все возможные варианты предстоящих действий.

— И сколько же у тебя, у падлы двойников, если ты умудрилась подсунуть вместо себя ещё одного, когда тебя сажали на самолёт неделю назад, высылая из страны?

— За такую гениальную идею с двойниками я могу благодарить только твою Юлечку. К тому же, вернуться обратно из Франции ближайшим рейсом и под другим именем — это вообще, как бы не проблема. Проблема, когда узнаёшь о твоих ближайших планах по мою душу после того, как ты уже успел на днях разделаться вначале с Уваловым, а потом каким-то загадочным образом подставил Яманова с той своей автосделкой века. Короче, сопоставив все твои несопоставимые действия с поползновениями, до меня наконец-то дошло, насколько ты серьёзен в своих нешуточных намерениях. И как тебе оказались на руку все события последних месяцев, включая твой отвлекающий манёвр с самоизоляцией сошедшего окончательно с ума Гамлета. Единственное, что действительно пугает во всей этой ненормальной истории практически до усрачки — это то, что для тебя все эти вещи отнюдь не игры. Ты взялся за нас по-настоящему. С полной отдачей. И добраться до меня, устроив какой-нибудь несчастный случай с летальным исходом, — это лишь дело времени. Только в этот раз, ты бы уже не допустил предыдущих ошибок. И, наверное, пугает даже не это…

Не помню, когда остановился и встал над этой тварью, подобно вестнику смерти над бездумной жертвой, и взирая на неё более чем многообещающим взглядом. Я даже почувствовал исходящий от неё знакомый аромат сладкого страха, пусть она и изображала из себя невъебенно храбрую смертницу, смотрящую в глаза собственной смерти с вызывающей улыбочкой на размалёванных тёмной помадой губах. Что бы она там не говорила и кого бы из себя не строила, я всё равно видел эту гниду насквозь. Её страхи, безумное отчаянье и то жалкое положение, в которое она сама же себя и загнала с помощью всех своих сомнительных заслуг.

— Тебя, оказывается, можно даже чем-то напугать? Интересно, чем же?

Нет, мне было плевать. Я и до этого слушал её в пол уха. Просто я всё это время пытался собрать себя воедино — все силы, остатки здравого разума и настоящие чувства. Да. Себя настоящего. Того, кто все эти годы был заперт в самом себе, подобно одичавшему от нечеловеческой боли и пережитых потерь почти уже свихнувшемуся зверю. Идеальному притворщику извне и покрытому кровоточащими ранами с болезненными шрамами монстру изнутри. Того, кто за последние дни научился жить без привычной для него маски, на чистых инстинктах и тех ничтожных желаниях, которые всё ещё позволяли чувствовать себя живым.

— Тем, насколько мы тебя недооценили. И тем, на что ты способен, когда… выбираешь для своего списка нужных тебе жертв. Тех, кого ты намерен отправить в ад перед тем, как шагнёшь туда сам. Твоей выдержке можно только позавидовать, как и твоей избраннице. Я безумно сильно теперь жалею, что не разглядела тебя до конца, не увидев буквально в упор, кем же ты был в действительности. Поэтому и мучалась все эти годы, мечтая только об одном — вернуться к тебе. Вернуть тебя. Мы же созданы друг для друга, потому что сделаны из одного теста. Будь я с тобой предельно честной до конца, ничего бы этого сейчас не было. И ты бы не стал переключаться на эту несчастную девочку, подменив ею всех и вся. И уж тем более, не стал сходить здесь с ума, готовясь к худшему в своей жизни сценарию. Неужели ты настолько ослеп от своей на нас злобы, что не видишь всех эти очевидных вещей, Арслан?

— Неужели ты никак не можешь смириться с тем фактом, что ты для меня умерла ещё тогда. Там… в больнице… от моей руки. Окончательно и безвозвратно. Я тебя убил, Ника! УБИЛ! Без права на воскрешение!

— Неправда! Ты не этого хотел! Или, по-твоему, я такая дура, никогда не пойму и ни о чём не догадаюсь? Это я должна быть на месте Русиновой в твоём подвале, а не она! Сколько лет ты рисовал в своём извращённом воображении, что бы стал со мной там делать, если бы оставил меня в живых? Она там не из-за твоей бешеной ревности! Она заменила меня в твоей жизни абсолютно во всём! Это не её ты там наказываешь, а меня! Её распинаешь, унижаешь, смешиваешь с экскрементами, а потом трахаешь во все дырки до кровавых разрывов, подсознательно представляя на её месте меня! Неужели для тебя это настолько невыносимо признаться себе, что так оно и есть? Или это ещё одна твоя изощрённая месть в мой огород?

— Нет, Ника, ты и есть самая настоящая и неисправимая дура! — я жёстко осклабился, поражаясь беспросветной тупости этой безмозглой психопатки, которая ДО СИХ ПОР так и не поняла, насколько она мне безразлична, и кем успела для меня стать за все эти годы. — Боюсь, ты всё равно никогда этого не поймёшь или банально не захочешь признать. Тебя уже давно нет в моей жизни. Я не держу в ней трупов. Некрофилия не по моей части. Просто ты никак не можешь с этим смириться. С тем, что я сейчас схожу с ума по кому-то другому, а не по тебе. С тем, что я хочу ЕЁ, а не тебя! И что у меня на тебя вообще не встаёт!

— ЛОЖЬ! От начала и до конца! Если бы я тебя не знала…

— Да ты никогда меня не знала!

Я всё-таки не сдержался. Нагнулся над этой тупой овцой, схватившись обеими руками за подлокотники кресла, в котором она так отчаянно пыталась меня соблазнить своими блядскими ужимками и бесстыжими позами, но так ничего путного от меня и не добившись. Только данного выброса, когда я прохрипел, едва не срывающимся в крик рыком в её охреневшее лицо столь очевидный для меня факт. Для меня да — очевидный, как ясный день, но не для неё.

— Настолько не знала, что до последнего не верила тому, что я пришёл тебя тогда убивать! Что мне надо с тобой сделать сейчас, чтобы ты это осознала раз и навсегда! Я тебя УБИЛ! Ты для меня МЕРТВА! И Я НЕ ТРАХАЮСЬ С ТРУПАМИ!

— Врёшь! Мне! Себе! Всем! И всегда врал все эти годы, чтобы убедить себя в этом! И хочешь ты сейчас размазать по стенке с особым извращением не Русинову, нет. А МЕНЯ! Просто упрямишься, как тот безмозглый ишак! Иначе придётся признаваться в собственном поражении перед всеми, и, в первую очередь, перед самим собой.

— Ты конченная долбоёбка, Ника! И всегда ею была.

— А я разве этого отрицаю? Это ты не хочешь принимать столь очевидные для всех вещи. Хотя что тебе стоит протянуть руку и просто проверить? Сделай со мной всё о чём только не мечтал сделать все эти годы в своих самых больных фантазиях. Можешь даже гвозди в меня вбить или за волосы к потолку подвесить. Дерзай, арсланым! Я уже теку только от одних об этом мыслей, представляя, как ты будешь это делать со мной по-настоящему, по-взрослому! Не щадя ни в чём, в отличие от твоей ни на что не годной Юлечки. С ней тебе, бедняжке, приходится небось сдерживаться. Контролировать себя до последнего, иначе ведь ей точно крышу сорвёт. И тогда уже всё. Эту игрушку-подделку больше уже не починишь… Чего не скажешь обо мне. Я-то по любому всё выдержу, любовь моя. Все твои безумства. Самые дичайшие извращения. Как и твоего Зверя. Господи! Как же я за ним скучала. За ним! За твоим шикарным членом.

И после этого она называла меня сумасшедшим безумцем? Она хоть слышала саму себя или понимала, что творит, когда принялась себя бесстыдно гладить, опускаясь до уровня панельной шалавы. Ещё один показательный спектакль от Вероники Щербаковой на жалкую троечку. Я даже не сразу понял, что она делает. Дошло уже после того, как она блаженно всхлипнула и закатила глазки, сжимая ладонями грудь, а потом оттягивая через кружевную ткань лифчика кончиками пальцев затвердевшие соски. Но и на этом не собираясь, само собой, останавливаться. Дальше, как говорится, больше. Левую руку она так и оставила на груди, а правую опустила к низу живота, оттягивая в сторону край трусиков и тут же принимаясь натирать возбуждённый клитор с влажными складками воспалённой киски, как заправская порно-актриса. И не забывая при этом постанывать и показательно вздрагивать всем телом, как от пробирающих насквозь острых вспышек похотливого удовольствия.

— Выеби меня, арсланым, как это можешь сделать только ты! Пожалуйста! Я больше не могу это терпеть! Жить у тебя под боком столько времени, знать, что ты трахаешь внизу свою ни на что не годную игрушку, и сходить с ума от этого каждый грёбаный час и день. От осознания, что это я должна быть там внизу на её месте. Она же не сможет в полную меру оценить того, что ты с ней делаешь, как и стать частью твоей тёмной сущности. Ты для неё останешься на всю жизнь чокнутым садистом-насильником. Чудовищем и аморальным уродом. А я… Я всегда тебя приму! Любым… Но только моим! МОИМ!

Долбанутая мразь! Уж с её-то аморальностью мне вовек не сравняться. Хотя все её попытки меня завести, вскоре закончились для неё вполне предсказуемой от меня реакцией. Особенно после того, как она потянулась к моим штанам и схватилась за мой член прямо поверх ткани.

Естественно, никакой ответной эрекции от меня не последовало, как и за всё время до этого, как и за все наши с ней предыдущие встречи. Только в этот раз ей пришлось убедиться в этом напрямую, так сказать, наглядно — на ощупь. Она даже попыталась стащить с меня штаны, будто ей было мало того, в чём она уже успела удостовериться. Наверное, не могла так быстро принять поражение и сдаться. Готова была уже пойти на всё, даже мне отсосать, лишь бы доказать обратное. Разве что не учла об одной немаловажной проблеме — обо мне самом.

— Боже, как же я тебя хочу. Жизнь моя! Сердце моё! Арсланым!

Похоже, её на этой почве не то, чтобы переклинило, а уже реально довело до критической точки. Трясло, выворачивало рассудок, толкало на дичайшие поступки и откровенное сумасшествие. Впрочем, как и всегда. Ничего нового.

— Хватит себя обманывать. Я же вот! Перед тобой! Протяни руку и возьми. И сделай это! Сделай то, о чём так долго мечтал все эти годы!

Ну, что ж. Я действительно это сделал. Вернее, протянул к её голове руку, чтобы вцепиться на затылке в волосы и оттянуть её от своего живота, перехватывая второй ладонью за горло и резким рывком поднимая с кресла. Она даже не успела ахнуть или понять, что же произошло. Только вытаращила глаза, округлив рот, как выброшенная на сушу рыба.

— Сколько, блядь, раз я должен тебе это повторить, гадюка? — я прохрипел всё это прямо в её выпученные от страха глаза, пока сжимал пальцы на её глотке, а другими стягивал волосы в кулак до такой степени, что у неё даже кожа лица заметно разгладилась и натянулась. — Я не трахаюсь с трупами! Или мне надо свернуть твою поганую шею по-настоящему, чтобы до тебя уже это наконец-то дошло окончательно?

Не скажу, что меня в эти секунды накрыло абсолютным аффектом, поскольку все мои последующие действия не походили на хаотичные или истеричные метания в бесконтрольных припадках. Хотя, возможно, частично так и казалось со стороны. Особенно, когда я через пару тройку стремительных шагов пронёс эту тварь к ближайшей стене и что дури впечатал её спиной в холодный камень. У неё даже слёзы непроизвольно брызнули из глаз, а лицо уже через пару секунд налилось пунцовой краской и начало заметно опухать.

— Ар…слан… ос…вись! — чем дальше она пыталась мне что-то сказать, тем слабее становился её голос, а большая часть слов превращалась в неразборчивые обрывки из хрипящих междометий.

— Ты этого, сука, ждала и хотела? Чтобы я наконец-то тебя придушил и прибил? — я даже разочек долбанул её затылком о стену не прекращая сжимать пальцев на её худосочной шейке все плотнее и жёстче. Чувствуя уже, как под ладонью клокочет изнутри её напряжённая глотка и с какими надрывными перебоями рвётся на свободу её шокированное сердце.

Видимо, теперь-то до неё стало доходить насколько для неё всё это было серьёзно, и до какой степени я не шутил. И не просто её душил, заглядывая в её вытаращенные и уже покрасневшие глаза, но и совершенно при этом не скрывая собственного бешенства при страстном желании довести начатое до столь ожидаемого для меня конца.

— Ну давай, мразь! Скажи ещё, как я тебя хочу и как мечтал все эти годы выебать! Если только раскалённой, блядь, кочергой! Или сразу ножом! Хочешь, чтобы я это сделал прямо сейчас? ХОЧЕШЬ, ТВАРЬ? ЧТО Я ЕЩЁ ДОЛЖЕН ТАКОГО СДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ДО ТЕБЯ ДОШЛО? УБИТЬ ПО-НАСТОЯЩЕМУ? А давай! Так уж и быть. Только не так быстро!

Кажется, это уже всё. Предел. Если сожму пальцы ещё сильнее, то попросту переломаю ей шейные позвонки. Только остановится я уже не мог. Потому что меня-таки накрыло. До ломающей кости лихорадки, до ненормального порыва долбануть эту гниду о стенку не только головой, но и всем телом — несколько раз! Пока не посыплется штукатурка и пока у неё не треснет пара рёбер с позвоночником. Может поэтому и сделал то, что вскоре сделал, чтобы не поддаться столь сладостному искушению. Резким рывком и со звериным рыком бросил её в сторону на ближайший пятачок пустого пола. Хотя, если бы там стояла какая-то мебель, вполне возможно, не побрезговал бы и этим. Но этой грёбаной манде, можно сказать, повезло. Опять. В который раз. Приземлилась на ровную поверхность едва ли что-то при этом себе отбив.

— Что, пизда, вылупилась, будто и вправду пересрала? Разве ты не об этом мечтала и не этого добивалась? Ну, давай. Не стесняйся. Скажи, что мне ещё сделать с твоим грёбаным трупом? Расчленить на куски? Вырвать твоё гнилое сердце голыми руками и спалить дотла вместе с остатками твоей протухшей плоти? Или я, по-твоему, конченный никрофил, тащусь, когда трахаюсь с подобной тебе мертвечиной?

Нет, я ещё не кидался на неё сорвавшимся с цепей голодным псом, но и не останавливался. Делал неспешные и едва осязаемые шаги, сжимая рефлекторно пальцы в кулаки и плавясь в этом всесжигающем коконе чистейшего безумия. Практически не чувствуя ни того, что делаю, ни своего тела. Последнее, как казалось, перешло в совершенно иное состояние — в живой огонь, заполнивший каждую клетку моего физического организма и ментальной сущности. Не представляю, как при этом я ещё продолжал что-то соображать и говорить связанными словами.

— Хв… ХВА!..

Ну надо же! Она впервые повела себя так, как ведут все жертвы преднамеренного убийства. Вначале стала задыхаться от натужного кашля, глотать с жадностью спасительный воздух, хватаясь ладонями за травмированное горло (на котором очень скоро уже должны проступить бурые пятна от моих пальцев), а потом и вовсе попыталась отползти от меня в сторону дверей.

— ХВАТИТ! Остановись! Ради всего святого! Ради нашего сына!..

— Хоть иногда включай свою отбитую на хер голову, долбоёбка! Если не хочешь остаться без неё уже по-настоящему. Или тебе так не терпится ускорить данный процесс?..

Я не заметил, как метнулся на неё будто чёрным коршуном над зазевавшейся добычей, хватая в этот раз за волосы на макушке, а второй пятернёй снова стискивая ей шею прямо поверх её трясущихся ладошек. Не проблема. Быстрее придушу.

— НЕТ! ПЕРЕСТАНЬ! — она даже взвизгнула, интуитивно зажмуриваясь и уже практически срываясь в рыдания в тот момент, как я опять без особого усилия поднял её с пола и прямо по инерции движения рук, со всей дури кинул на стенку рядом с дверьми.

Кажется, в этот раз до неё дошло уже всё окончательно. Такого шока в её выпученных от пережитого ужаса и удара глазах я не видел, наверное, ещё с того дня, когда пытался убить её впервые в больнице.

Она скатилась спиной по стенке, так и не успев сгруппироваться и устоять на ногах. Её просто подкосило. От шока, от перевернувшегося вверх ногами привычного ей мира. И от парализующего осознания, что всё это реально. Я не шучу и не играюсь. Я действительно ХОЧУ и собираюсь её УБИТЬ! СНОВА! Но в этот раз уже по-настоящему.

— Перестать? Ты должно быть шутишь? Я ещё и не начинал.

Вот теперь она действительно выглядела, как и положено, пересравшей со страху шалавой, почти уже размазанной по стенке. Во взгляде больше никаких иллюзий касательно моих намерений. Зато неподдельный ужас перед неминуемым, сменившийся за считанные секунды естественной для таких, как она паразиток, реакцией — чувством животного самосохранения. Тут же принялась осматриваться и искать взглядом спасительный отсюда выход. Нашла его практически сразу же, по левую от себя сторону в виде открытых дверей, которые я так и не запер, когда вошёл сюда на чистом автомате.

— И разве ты не за этим пришла, свет моих ослепших очей? Не за доказательством моего настоящего к тебе отношения? Или ты реально думала, что я бы тебя трахал так же, как и Юльку, если бы надумал запереть вместо неё в подвале? Хочешь, расскажу, что я себе представлял, когда прокручивал в своей голове подобный ход событий? Что именно стал бы с тобой там делать, а, главное, как долго. Очень долго. Год за годом…

Наконец-то она додумалась потянуться к дверям и сделать слишком запоздалую попытку сбежать от меня. Встать для начала на четвереньки (так как сил вскочить на ноги у неё уже не осталось) и подползти к открытому проёму, продолжая при этом исходиться задыхающимся кашлем и поскальзываясь едва не на каждом “шагу”.

— Ну куда же ты? То так рвалась забраться мне в штаны, клялась, что примешь меня в любом обличье, а как только слова дошли до дела, сразу в кусты?

Мне вообще не составило никакого труда перехватить её где-то на пороге кабинета и опять за волосы, но в этот раз второй рукой хватаясь за её блядский пеньюар, и, как тряпичную куклу, подхватывая вверх, только разгоняясь уже к стенке абсолютно пустого коридора. Ника лишь успела немощно крякнуть, всхлипнуть и снова вытаращиться на меня, когда я развернул её на себя лицом, чтобы сцепить ладони на её уже слегка опухшем горле.

— Думаешь, я мечтал тебя там трахать с особым извращением? После всего, что ты, гадина, натворила? Трахать тебя, ублюдочную тварь, вспоминая то, что осталось от Гохана по твоей, сука, вине? Или, вспоминая, как угасал мой отец изо дня в день, превращаясь в живую мумию? Таким ты меня видела извращенцем, да?!

Какое же это неописуемое наслаждение держать жизнь этой мрази в своих смыкающихся всё плотнее и плотнее пальцах. Ощущать, как она трепыхается и беспомощно дёргается, но не может издать ни звука, поскольку трахея банально пережата. Как снова краснеет и даже уже синеет, хрипло повизгивая и пытаясь то ударить меня, то вцепиться в мои руки быстро слабеющими пальчиками. Даже попыталась поцарапать мне лицо или попасть в глаза. Разве что вызвала у меня этим забавным манёвром звериный оскал ироничной усмешки.

— О, нет, блядь! Я мечтал совсем о другом. О том как буду тебя расписывать ножом все эти годы. Медленно, неспеша. По всему телу, сантиметр за сантиметром, не оставляя ни одного живого на коже места, включая твоё кукольное личико. А потом наблюдать, как эти порезы затягиваются грубыми шрамами. И начинать всё сначала. Снова и снова. Пока ты не превратишься под всеми этими сплошными рубцами в ту безобразную тварь, которая всегда в тебе жила и являлась твоей истинной сущностью. Таким бы ты меня тоже приняла? А потом и себя?

Я снова отшвырнул её на пол, когда Ника уже начала закатывать глаза и конвульсивно дёргаться всем телом на последнем издыхании. Какая же живучая стерва. Вернее, непревзойдённая актриса. Хотя, думаю, придушил я её не слабо, поскольку от всей её былой прыти остались лишь жалкие воспоминания. Первая же попытка как-то приподняться или хотя бы облокотиться о паркет закончилась для неё очередной потерей равновесия. Она даже не сразу сумела вдохнуть в полную грудь, делая это уже с паническими конвульсиями и таращась на меня то ли не верящими, то ли ничего не видящими глазами.

— Ты всё ещё веришь, что я схожу по тебе с ума, хочу тебя и мечтаю обработать вдоль и поперёк так же, как Юльку? Зависть — не самое лучшее качество, Ника. Недостаточно иметь одинаковую внешность. Недостаточно когда-то вскружить кому-то голову с помощью лжи и остаться потом безнаказанной после всех своих преступлений, как прошлых, так и будущих. Вас невозможно сравнивать! И нельзя сравнить то, что чувствую рядом я с ней с тем, что я испытываю сейчас к тебе. Кстати, ты была права.

Я ткнул в неё указательным пальцем, готовясь уже к следующему выбросу или смертельному “прыжку”. Ощущая, как меня самого ведёт и шторит, будто в потоке ультразвуковой скорости, когда разгоняешься на споркаре по максимуму и уже практически летишь над землёй, не чувствуя вокруг себя ничего, кроме этого вибрирующего вакуума, окутывающего с ног до головы и вторящего ударам твоего упрямого сердца.

— Ты была следующей на очереди. Вишенкой на торте, до которой я собирался добраться лично. Но раз ты сама рискнула сюда явиться…

Её невероятной живучести можно только позавидовать. Прекрасно понимает, что стоит уже одной ногой в могиле, что до сих пор жива лишь по моей на то прихоти, но пытается бороться до последнего. Ползти от меня чуть ли не на животе в сторону возможного спасительного отсюда выхода, хотя, на деле, бежать-то некуда. Если спрятаться временно и можно, но только не сбежать. Особенно в таком виде.

— Просто ради интереса. На что ты реально рассчитывала, когда решила провернуть этот фокус? Ещё и после того, как подговорила Юльку на побег, чтобы разыграть для меня с её помощью представление века? Никак не могу понять, как работают твои мозги. Была бы ты реальной суицидницей, уже давно бы самовыпилилась. Так нет же. Живучая тварь, не передать словами какая. Может, пора уже с этим заканчивать. Как считаешь?

Видимо, да. Пора. Последние штрихи, без которых, увы не обойтись. И почему я не сделал этого в тот день, когда она соизволила предстать в моей спальне воскресшей жертвой девятилетней давности? Было бы, правда, неплохо сходить за ножом и резануть ей ещё и космы. Только, боюсь, за это время она успеет куда-нибудь заползти и снова спрятаться. Так что пришлось всё делать голыми руками.

Я обошёл её всё ещё живой труп, переступил для удобства выбранной позиции, постоял так над ней несколько секунд, наблюдая с задумчивой иронией за всеми её немощными попытками куда-нибудь отползти. Могу поспорить, наверняка по большей части прикидывается, чем есть на самом деле, дабы вызвать во мне хоть какое-то подобие жалости или сострадания.

— Ар…слан… пожа…луста… Оста…новись!..

— Остановлюсь, Ника. Обязательно остановлюсь. Когда почувствую, что с тебя хватит. И с меня тоже. Но мне пока мало. И Сэрче тоже. Боюсь, перед ней ты уже вовеки никогда не расплатишься, как и перед моим братом и моими родителями.

***

Я не засекал время, но по ощущениям, наверное, прошло где-то минут десять или пятнадцать, когда я вытащил её за оттасканные спутанные патлы из дома, прямо через парадные двери. Абсолютно голую, визжащую и извивающуюся, и не желающую проходить до конца через то, что я ей уготовил на самое ближайшее время.

— Повторение, мать учения, Ника. Надеюсь, в этот раз до тебя уже дойдёт окончательно.

— Нет! Прекрати! Я не хочу! Ты не посмеешь!

Она даже пыталась тормозить ногами о землю или же лечь на неё, делая себе этим только хуже. Потому что я не останавливался. Тащил её по дворовой плитке прямо так — буквально за волосы.

— Серьёзно? Не посмею? После всех твоих незабываемых художеств? Не просто посмею, Ника… А ещё приставлю к тебе парочку своих церберов, которые будут тебя обрабатывать с утра до ночи, как ты того и заслуживаешь. Превращу все твои извращённые фантазии в жизнь. Только, прости уж, без личного участия.

Мы добрались до ворот, на удивление, довольно скоро. Маматов открыл их чуть ли не сразу. Наверное, понял всё без дополнительных разъяснений, пока наблюдал за нами всё это время через видеокамеры. Я так и протащил её до центральной дороги посёлка, остановившись посреди накатанного шоссе и насильно усадив перед собой Щербакову на колени. Ну, что ж, хоть какая-то часть её больных желаний почти уже сбылась.

— Если думаешь, что я оставил тебя в живых чисто из жалости, по старой памяти или из-за нашего сына, то ты сильно ошибаешься. Просто в этот раз я не стану спешить. Устрою тебе на несколько месяцев настоящий ад, пока сама не взмолишься, чтобы тебя прикончили. Разве что не своими руками. И не потому, что не хочу марать их об тебя. Боюсь, я просто не удержусь и просто сверну тебе шею раньше времени, как чуть было не свернул сегодня… А сейчас, сука, немножко освежись. Можешь даже побегать в таком виде по посёлку, я не возражаю. Только не думай, что кто-то захочет тебе открыть и уж тем более впустить в свой дом.

— По-пожалуйста, Ар… Арслан! — вот теперь я видел, что её слёзы и страх были настоящими. Без единой фальши.

— Начинай! Прямо сейчас!

Я оттолкнул её за голову, разжимая пальцы в волосах на затылке, выпрямляясь и делая небольшой шаг назад к дому. Восхитительное зрелище. Вероника Щербакова голая, взлохмаченная, с размазанным по лицу макияжем, сидит на коленях по центру автодороги и пытается прикрыть грудь трясущимися руками. Надо будет сделать видеонарезку из сегодняшних с ней записей на добрую и долгую память.

— У-умоляю! Не делай этого!..

— Почему? Разве ты не об этом мечтала? Какие тебе ещё нужны доказательства моей к тебе ненависти и отвращения?

— Т-ты… ты сошёл с ума, любимый…

— Да неужели? А если даже и так, то чьими стараниями, нелюбимая…

Я её так и оставил за воротами одну, голую, приказав Маматову не впускать её обратно, чтобы она там не стала делать и чего не говорить на камеру. Вернулся в дом чисто на автомате. Добрался до сотого перед тем, как снова пойти в душ и смыть въевшийся запах Щербаковой уже навсегда. Набрал номер Батуна, прождал всего несколько гудков:

— Бери своего брата и кого-нибудь ещё из парней и дуйте все сюда. Надо отловить бегающую тут по посёлку голышом Щербакову. Отвезёте её потом на пустующие склады в Раменское. И обработайте, как следует, желательно без смазки… Да, можете и видео записать. Такое шоу пропустить не хочется. Только держите её всё время с кляпом и связанной. Главное, кляп вынимайте, как можно реже, а за любую попытку заговорить — придумаете сами, что ей потом вставить в рот. Пару недель, думаю, будет достаточно, а там, что-нибудь обязательно придумаю.

Пару недель? А я, однако, тот ещё оптимист…