Глава 9

Я никогда не причислял себя к истинным приверженцам ислама. Тем более, когда тебя растили вдали от твоей исконной родины, под постоянным влиянием совершенно иного культурного пласта, даже несмотря на строжайшее соблюдение всех вековых традиций турецкого народа, выходцем которого ты себя считал и по крови, и по личному мировоззрению. И это несмотря на присутствие в этой самой крови, как минимум половины славянской.

Как ни крути, но женщины воздействуют на сознание своих детей при воспитании, куда сильнее, чем их отцы. Может до какого-то возраста я и внимал со священным благоговеньем словам Камаева-старшего, делал всё, как он учил меня и брата, следуя всем законам шариата суннитского течения. Но стоило мне достигнуть неизбежного переходного возраста — самого сложного для любого подростка-мальчишки, как вся моя жизнь с того момента, можно сказать, резко перевернулась с ног на голову. Правда, произошло это уже после обрезания. Разве что и как правило, в подобных делах одно другому ничем не мешает. Всё-таки мировоззрение и взгляды на жизнь складываются под влиянием куда большего количества окружающих нас факторов.

Моя мать не была верующей. Вернее, она говорила, что в какой-то период просто перестала верить, что ей нисколько не помешало принять ислам и выйти за отца почти стопроцентной мусульманкой. Конечно, она не пропагандировала своих атеистических взглядов внутри нашей семьи ни под каким видом и ни при каких удобных для этого обстоятельствах. В этом плане она придерживалась выдвинутых отцом условий от и до. Но это не означало, что со временем я не стал её расспрашивать о том, почему она не всегда с нами молится, или как ей хватило смелости, по сути, предать свой кровный род и свою религию, чтобы стать женой Каплана Камаева. На последний вопрос она всегда отшучивалась почти одной и той же фразой, мол, все народы помешаны на своей крови, и только у русских на первом месте стоит дух.

Почти все дети свято верят в то, что их родители — идеальная пара, и поженились они только по самой большой, чистой и истинной любви. Поэтому детям никогда в их раннем возрасте и не рассказывают о том, как именно или при каких обстоятельствах познакомились их папы с мамами. Или почему те вдруг решили вступить в совместный брак. Каплан Камаев мог себе позволить жениться на той женщине, которую выбрал себе сам. И, конечно же, он так и сделал. Это я уже узнаю намного позже, даже после того, как мне будет всё сложнее наблюдать за его далеко не естественными отношениями с матерью. Нет, он никогда не поднимал на неё руки (по крайней мере, на глазах у кого-то), не повышал голоса и не доходил до истеричных криков, если чем-то был недоволен или как-то хотел её оскорбить. Но в какой-то момент я научился определять, когда в нём вскипала безудержная ревность — настолько дикая и страшная, что её можно было ощутить даже просто, случайно оказавшись с ним рядом.

На мне и Гохане он, разумеется, никогда не срывался, ибо дети — это табу и святое. Такие, как он люди, наказывают не так, как большинство неуравновешенных мужланов. И тем страшнее была его реакция с выбранной мерой наказания. Потому что все они были продуманы, тщательно взвешены и направлены в самые болевые точки приговорённой жертвы.

Моя мать была невероятно красивой женщиной, вскружившей за своё время не одну мужскую голову. Таковой она и умерла, так и не дожив до первых старческих морщин и пигментных пятен. Впрочем, как и до появления своего единственного внука. А я так и не узнал всех подробностей касательно её загадочной гибели.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет и после проведённых мною неофициальных расследований, я всё равно не сумел докопаться до многих вещей, составлявших огромные пробелы в некоторых вопросах, которые я и по сей день пытался прикрыть собственными догадками или ничем неподкреплёнными предположениями. Но об одном я узнал точно. Отец не просто так её ревновал до самой кончины. А вот изменяла ли она ему, чтобы дать ему подобный повод?.. В этом я почему-то до сих пор не был уверен. Вернее, даже убеждён, что ей просто бы не хватило для этого духа. Но это не значит, что его бы не хватило у кого-то другого, слишком заинтересованного и ей, и всей нашей семьёй. А ещё точнее, у того, кто был на ней помешан так же, как и мой отец.

Конечно, Демир Яманов тоже в своё время и женился, и обзавёлся собственной немаленькой семьёй. Он даже это сделал почти одновременно с моим отцом. Но для таких людей подобные действия — в порядке вещей. Они им не мешают думать о ком-то другом или постоянно тянуться к предмету своего эмоционального помешательства. Я не знаю, способны ли такие люди на настоящие чувства и в особенности на любовь. Но раз Яманов не сумел забыть за столько лет Дилару (или до принятия ислама Людмилу) Камаеву, значит, вполне возможно, он действительно слишком сильно к ней когда-то прикипел. И, возможно, не менее сильно, чем мой отец. Причём настолько сильно, что однажды и, скорей всего, сделал что-то такое, из-за чего Каплан Камаев впервые сорвался по-настоящему. Не удивлюсь если даже с рукоприкладством.

Все говорили, что моя мать не вынесла того, что её муж с ней тогда сделал. Мол уехала зализывать полученные душевные (а может и физические) раны в Италию, а там, в какой-то провинциальной деревушке заехала на машине на высокий то ли холм, то ли курган и слетела с края вершины в ущелье. Высоты хватило, чтобы её внутренности расплющило при резком ударе о землю всмятку, едва не переломив пополам буквально…

***

Как-то она мне рассказала, почему вдруг перестала верить в бога или в одного из сотен тысяч богов. Мне просто было интересно, что такого должно было произойти, чтобы сподвигнуть человека на подобное решение. А может я наивно считал тогда, что сумею её переубедить?

“Когда имя Бога используют в своих грязных целях, убивают во имя его, оскорбляют от его лица других и делают множество прочих ужасных вещей, а он ничем этому не препятствует на протяжении стольких тысяч лет… Тут остаётся сделать только два вывода. Либо он не тот, за кого его все принимают, либо… его просто не существует, в отличие от тех людей, кто так старательно выдаёт себя за его последователей и истинных служителей того или иного культа. А ещё меня шокировали когда-то ответы верующих на вопрос о детских смертях — о том, почему Бог позволяет погибать стольким детям, и почему многим родителям приходится проходить через настоящий ад, чтобы спасти своего ребёнка, выпрашивая едва не у всего мира денег на лечение, как какое-то жалкое подаяние. Мол Бог таким образом обрывает жизни будущим маньякам или тех, кто должен был изобрести какое-нибудь ужаснейшее биологические оружие… Наверное, меня больше поразила абсурдность мышления подобных верующих и те чудовищные вещи, которые они говорят или повторяют изо дня в день, даже не задумываясь. Для них всё это в порядке вещей. Они найдут оправдание любому творящемуся в нашем мире злу, особенно тому, которое было сделано во имя их Бога. Не даром говорят, что страшен не сам Бог, а его фанатики. И разве истинный Бог стал бы разделять своих детей, натравливать их друг на друга, одних “наказывая” нищетой и неизлечимыми болезнями, а других поощряя материальными благами? Смогла бы всем сердцем любящая мать или отец поднять руку на собственного ребёнка, чтобы лишить его жизни?..”

Дилара Камаева была очень сильной женщиной, верной и преданной женой, любящей и невероятно мудрой матерью. Она слишком сильно нас любила. И отца тоже, каким бы жестоким деспотом он ни был. Она выбрала его, а не Демира Яманова, пусть второй и превосходил Каплана Камаева по красоте и безупречной манерой поведения чуть ли не в разы. И она не могла покончить с собой. Она не могла нас оставить, и в особенности отца, который ею жил и дышал. Потому что прекрасно знала, что он долго без неё не протянет. Что в итоге и вышло.

Возможно его чем-то и отравили, а возможно он действительно не вынес подобной потери. Этого я уже никогда не узнаю. Тем более, что яд за такое время можно было бы давно выявить и вывести из организма. Но то, что его настолько сильно подкосила смерть матери, в этом я нисколько не сомневался. Он перенёс за последний год своей жизни два сильных удара, и второй из них стал для него фатальным. Говорят, что перед этим он с кем-то почти час разговаривал в своём кабинете по телефону, а потом его нашли лежащим на полу в бессознательном состоянии. После чего он протянул всего пару недель. Одну дома, вторую в реанимации частной больницы, где и скончался, не выходя из комы, в возрасте сорока восьми лет, резко состарившись перед этим за прошедший год минимум ещё лет на тридцать.

Конечно же, на смертях родителей странные вещи и многие необъяснимые события в нашей резко оскудевшей семье не закончились. Одну я запомнил ещё за неделю до того, как отца увезли в больницу. Тогда я заехал в родительский дом специально, чтобы навестить перед тренировкой и обедом Камаева-старшего и узнать, как у того обстоят дела с самочувствием. Сиделка сказала, что он отдыхает в любимой маминой гостиной — то ли слушает музыку, то ли аудиозаписи каких-то книг. Я действительно услышал приглушённые голоса, когда подходил к дверям, но они не походили на монотонное и чёткое звучание актёра-чтеца, ещё и с учётом, что их было два, и один из них был явно женским, причём очень и очень знакомым.

Помню, как резко раскрыл двери и всего за секунду нашёл взглядом местоположение говоривших. После чего буквально оцепенел в лёгком шоке от непонимания происходящего и неверия собственным глазам.

Отец сидел тогда, как и полагается, в раскладном кресле. С одной стороны, аппарат по измерению жизненных показаний и с автоматической подачей нужных лекарств через капельницу и введённый в вену катетер. С другой… Ника Щербакова, без пяти минут законная супруга Гохана Камаева — сидит рядом с креслом на корточках и держит своего полуживого свёкра за руку. Что-то ему говорит (вернее, что-то до этого ему говорила) и ласково поглаживает второй ладошкой на мягком валике подлокотника скрюченные пальцы Каплана Камаева.

Естественно, она сразу же обернулась в сторону открывшейся двери, но испуганно вскакивать при моём нежданном появлении не стала. Скорее наоборот, продолжила то, что я так грубо прервал своим непрошенным вторжением. Неспеша приподнялась с корточек, что-то шепнула на ухо отцу, после чего сразу же поцеловала его вначале в висок, а потом и саму руку, в конце прижав побитую параличом кисть, как и полагается, тыльной стороной пальцев к своему лбу.

И, конечно же, я тогда неслабо так охренел. Хотя и понимал, что в этой встрече ничего криминального быть не могло. Невестка пришла проведать своего тяжело больного свёкра. Всего лишь самая обычная дань вежливости из тех же семейных традиций. Она и сама потом мне об этом скажет, мол это Гохан её попросил навестить нашего отца, поскольку из-за большой занятости на работе не может этого сделать лично.

О чём именно она тогда говорила с Камаевым-старшим, я, наверное, тоже уже никогда не узнаю. Если только не выбью из неё настоящие признания силой. К тому же я никак не связывал тот её приезд в дом родителей с последующим резким ухудшением здоровья отца. На тот момент я никак не мог допустить в свою голову подобных мыслей. Они казались для меня слишком абсурдными, где-то за пределами любого здравого понимания. И я ещё был в неё тогда влюблён именно по уши и до трясучки, как слепой, а порою и полностью глухой щенок. Никогда и никому я ещё так слепо и безоговорочно не верил, как ей. Не говоря уже о том, сколько впоследствии прощал ей лжи и бесчисленное число отговорок.

Кстати, она забеременела от меня как раз за пару месяцев перед последним ударом отца. Я потом долго думал, что она рассказала ему тогда о своей беременности. Хотя… хрен его знает…

После рождения Эмина, она продолжала морочить мне и Гохану голову, как и до этого, с завидным мастерством непревзойдённой королевы драмы. Но, если брат и пребывал всё это время (я надеюсь) в полном неведенье, то с моими вспышками бесконтрольной ревности ей приходилось теперь справляться с двойным, а то и тройным усердием. Видимо, тогда-то она и не удержалась перед соблазном давно разработанного в её гениальной голове плана. А может и не только её. Столь сложную с технической стороны схему подстроенного несчастного случая воплотить в жизнь полностью одному человеку без чьей-либо сторонней помощи — слишком нереально. Но в том-то и вся проблема. За Никой очень хорошо подчистили все следы или, точнее, свели их все к ней одной.

“Обещаю, скоро мы будем вместе. Так, как ты всегда хотел. Ни от кого не прячась, не шифруясь и не ныкаясь по углам.” — она шептала мне это всего за два дня до предстоящей гибели Гохана, как в безудержном бреду или одержимом исступлении. Гладила меня по лицу, запускала жадные пальчики в волосы на затылке и подмахивала мне с особой несдержанностью и бесстыдством, свойственным только ей одной. До этого мы с ней разругались вдрызг, опять же по моей вине. Я угрожал ей, что это последняя наша встреча. Если она что-то не решит в самое ближайшее время, то пусть выбирает — либо я, либо Гохан. Либо я рассказываю брату о нас, либо ухожу в закат.

Разумеется, она клятвенно пообещала, что выбирает меня. И что всегда выбирала только меня. Единственное, я понятия не имел, каким образом она собиралась это провернуть.

Уже через двое суток я смотрел на неё мало что соображающим взглядом в одной из отдельных палат интенсивной терапии центрального госпиталя. Я не помню, где нашёл в себе тогда силы, чтобы поехать в больницу. После опознания брата в морге или… того, что от него осталось, я уже сам мало чем походил на живого человека. Я даже не помнил, кто и когда меня туда отвёз. Всё как в тумане. Возможно даже под действием сильного успокоительного.

…Отказали тормоза… Гохан по каким-то непонятным причинам разогнал свой Лэнд Ровер до несвойственной для него скорости. Он никогда не любил гонять и никогда не одобрял моих пристрастий к автогонкам. Я бы даже сказал, имел лёгкую фобию на данной почве. А тут, ни с того ни с сего почти под двести километров в час? Ночью, на плохо освещённой дороге, где запрещено превышать скорость из-за частых поворотов и обледенения асфальта в зимний сезон.

Бампер смяло, как говорится, до основания. Подушка безопасности сработала только у пассажирского кресла, в верхней части приборной панели. Водитель скончался мгновенно, прямо на месте. То, что осталось от его лица — идентифицировать было уже невозможно. В ход пошли опознавательные шрамы и родинки на уцелевших частях тела, включая тест на ДНК. Я даже не мог до конца понять, как Нике удалось выжить. Там бы и от подушки можно было лишиться и глаз, и немалой части лица. Но она, каким-то чудом уцелела. Или же цеплялась в кресло из последних сил. Хотя да. Отбила она себе физиономию неслабо. Я даже не сразу её узнал.

— Арсланым, любовь моя… — помню, как она попыталась мне улыбнуться распухшими и испещрёнными бордовыми трещинами губами. Слов почти не разобрать, но, видимо, ядрёные транквилизаторы хорошо притупляли ей боль.

Помню, как она пошевелила правой рукой, чтобы потянуться ко мне, к моей руке…

— Я же… тебе обещала… что мы будем вместе…

А вот как я тогда не придушил её сразу же после этих слов — этого уже не помню. В голову в тот момент долбануло с такой силой, что, казалось, я чуть было сам не отдал Аллаху душу вслед за братом. Меня и так до встречи с Никой удерживало в этом мире непойми каким чудом. Всё происходившее тогда на моих глазах походило на какой-то безумный кошмар без начала и конца. Я не понимал вообще ни как в него попал, ни что нужно было сделать такого, чтобы он наконец-то прекратился. А теперь ещё и это.

— Чт… Ч-что… ты… сказала? — может мне это послышалось? Она же невнятно говорит из-за разбитых губ и еле ворочающегося языка под действием сильных обезболивающих.

Только от её пугающей попытки снова улыбнуться и сфокусировать на мне то и дело куда-то ускользающий взгляд никакого облегчения не проносило.

— Теперь… мы… вместе… Мы ос…тались… только… вдвоём…

Она всё-таки как-то дотянулась до моей руки и даже умудрилась вцепиться в мои пальцы. Хотя на тот момент я уже почти ничего не слышал и не видел. Всё уже плыло перед моими глазами, а голову заполнило пульсирующее шипение вскипевшей крови с адреналином. Казалось, если попытаюсь пошевелиться, вдохнуть или выдохнуть, то скончаюсь тут же, прямо на месте. Поскольку ощущения были именно такими. Словно душа уже вот-вот должна отделиться от тела, а я провалюсь сознанием в кромешный мрак на веки вечные.

— Ты-ы… ты-ы… — что я тогда говорил или пытался сказать, уже не помню. Но я всё же выжил. И даже сознания не потерял. Даже запомнил, как выдернул руку из её ядовитых пальцев. А вот остальное… как в тумане — густом, сером и практически непроглядном.

Я и по сей день изводил себя вопросами касательно её последней фразы. О том, что мы остались только вдвоём. О том, что мои родители, а потом и брат ушли из жизни один за другим, как раз в то время, когда эта ведьма вошла в нашу семью. Уж слишком много совпадений. Хотя я и понимал достаточно здраво, что одному человеку провернуть подобный план столь чудовищных масштабов практически НЕВОЗМОЖНО. Тем более такой одиночке, как Нике Щербаковой — начинающей ещё когда-то фотомодели, по сути, молодой, сопливой девчонки, без нужных связей и знакомств. Правда, с её-то способностями и скользкой натурой найти кого-то или подбить под нужную жертву клинья — что два пальца…

Скорей всего, она познакомилась или до замужества на Гохане или чуть позже с Демиром Ямановым. Может он её как-то вычислил и раскусил, может она сама всё как-то определила на глаз или сделала нужные для себя выводы по рассказам брата. Естественно, всех подробностей касательного моих выводов и предположений я всё равно не смог узнать. Да и на тот момент это уже не имело какого-то существенного значения. Мне с лихвой хватило и того факта, что эта гнида подстроила автокатастрофу и даже не побоялась рискнуть собственной жизнью, лишь бы выйти из этой истории чистой и ни к чему якобы не причастной жертвой.

Не нужно ей было тогда ничего мне говорить. Но, видимо, обезболивающие слегка притупили ей здравый рассудок. Или же она настолько плохо меня знала, веруя до последнего в мою неизлечимую ею одержимость, что и вправду думала, что я такой же, как и она? Что я готов был пойти практически на всё, лишь бы остаться с нею, даже на убийство собственного брата?

Единственное, о чём я почти всегда впоследствии жалел, что не сделал это с помощью ножа. Что не перерезал ей глотку в тот же самый день, после её шокирующего признания. Меня и так уговаривали нанять профессионала, а не лезть на рожон самому. Мол, накосячу, попадусь, как последний лох или наслежу, подобно слону в посудной лавке. Такими вещами обязаны заниматься люди знающие, с огромным в данных делах опытом. Только я не мог позволить кому-то со стороны сделать то, что должен был сделать именно я и именно своими руками. Это дело чести моей семьи. Кровное дело, куда нельзя допускать посторонних. И мне нужно было видеть, как эта тварь подыхает на моих глазах. Я должен был убедиться в том, что она сдохла. Должен был…

— Арсланым… ты вернулся?

Сколько я просидел тогда в палате, наблюдая и ожидая, когда же эта тварь проснётся и откроет глаза, тоже не помню. Время для меня в те дни изменило свой ход практически сразу же. Я воспринимал его совершенно иначе, чем раньше. Точнее, совсем не воспринимал, как, впрочем, и всё происходящее. Казалось, реальность изменилась до неузнаваемости, окружающее пространство тоже, люди так вообще походили на каких-то безликих призраков, то появляющихся, то исчезающих из ниоткуда в никуда. И я не всегда понимал о чём они говорят. Смысл их слов банально не доходил до моего контуженного рассудка, а если и доходил, то не сразу. Приходилось нешуточно напрягаться, чтобы включить свой мозг, не пропуская мимо ушей услышанного, а мимо глаз — увиденного. И дело не только в потери брата, отразившейся так сильно на моей психике. А по большей части в принятом мною решении. В том, что я собирался сделать.

— Ты меня… так сильно тогда напугал… Я так долго потом… тебя ждала…

Она увидела меня почти сразу же, как открыла глаза и почувствовала моё присутствие. Не удивлюсь, если разбудил её своим пристальным взглядом, которым сверлил эту гадюку всё то время, пока она дрыхла, как ни в чём ни бывало тихим, беспробудным сном. Ни дать, ни взять спящая красавица с подпорченным до неузнаваемости личиком, которое так и тянуло расписать более жуткими порезами или, того хуже, снять с черепа подобно скальпу, без анестезии, на живую…

— Кто тебе помогал, Ника? Назови своего соучастника или соучастников и тогда, обещаю, ты умрёшь быстро и безболезненно. Это Яманов, да? Просто кивни, если боишься произносить его имя вслух.

— Я не… понимаю, о чём ты…

Наконец-то она увидела, в каком я находился тогда состоянии и как выглядел визуально, после пережитого за последние дни ада… Каким голосом говорил.

Я и сам себя не узнавал в те минуты. И, честно говоря, мне было на это посрать.

— Теперь, значит, не понимаешь, да? — я иронично усмехнулся, не ожидав услышать ничего другого в ответ. — Хочешь сказать, что ты тогда просто бредила под воздействием сильных обезболивающих и не осознавала, что говорила? А сейчас даже не вспомнишь этого, да?

— Любимый, пожалуйста… не пугай меня так… Это не ты… Ты… никогда так раньше на меня не смотрел…

— Не смотрел как?.. Как на убийцу своего единственного брата, а может даже… и соучастницу загадочной гибели моих родителей?..

— Боже, арсланым! Ты бредишь… Я понимаю, пережить такую потерю и не повредиться рассудком…

— Хватит! Kapa çeneni![1] — я резко поднял руку в предупредительном жесте, больше не желая слышать от неё ни единого лживого слова.

Меня и без того все эти дни выкручивало и выворачивало наизнанку едва не буквально — от всего, что мне пришлось заставить себя вспомнить. От каждого воспоминания с её участием. От того, что она мне когда-то говорила. Как вертела мною, как убеждала в своей правоте или заставляла чувствовать себя в чём-то неправым и виноватым. От всего, что делала, что сделала и что могла бы ещё сделать…

— Я, так понимаю, ты, скорее, умрёшь, чем во всём чистосердечно сознаешься, да?

— Арсланым, сердце моё, пожалуйста!..

Я молча поднялся с кресла частной палаты, в которую Нику не так давно перевели из реанимации и которую сам же все эти дни и проплачивал. За подобные деньги я мог договориться не только с врачами и всем медперсоналом больницы, но и даже провести личное лечение больного без чьих-либо профессиональных советов со стороны.

Медленно, совершенно никуда не торопясь, подошёл к её внушительной больничной койке с регулируемым матрацем, к которой она так удобно сейчас была прикована едва не буквально. И, конечно же, глядя в глаза этой ведьме, вцепившись в них мёртвой хваткой целенаправленного взгляда вершителя чужих судеб и убийцы — два в одном.

— Больше… Никогда… Так… Меня… Не называй!

— Ар… Арслан! Боже правый! Что ты задумал?

Всё так же неспеша, я вытащил из кармана заранее подготовленный шприц. Снял с иглы колпачок.

— Не делай этого… Ты же не такой… Ты не убийца! Господи! Арслан! Если ты и вправду это сделаешь… то никогда уже себе не простишь! Где Эмин? Я хочу увидеть сына! Ты не дашь мне с ним даже проститься?

Наверное, я действительно был тогда слишком отбит на всю голову, отморожен и не замечал в упор многих вещей. Того, как эта стерва разыграла свой истеричный страх, какие тогда говорила слова… Если бы она взаправду боялась, то выложила бы сразу, как на духу всё и обо всех. Подобные ей паразитки хватаются за жизнь до последнего и, скорей, подставят кого-то угодно, лишь бы как-то себя выгородить и остаться в живых.

А она, словно ждала, когда же я наконец-то это сделаю. Как вколю ей в трубку капельницы особый вид яда, несколько капель которого могли парализовать и убить за считанные секунды как минимум одну взрослую лошадь, и следы которого в трупе Щербаковой не должны были обнаружить проплаченные мною патологоанатомы. В заключении вскрытия в графе о причине смерти будет стоять диагноз об открывшемся внутреннем кровотечении.

— НЕТ! ТЫ С УМА СОШЁЛ! ПОМО…

Она даже попытается выдернуть из своей вены на руке катетер, но я, естественно, без особых усилий перехвачу ей руки и почти сразу же накрою ей рот ладонью, прижимая головой к подушке в неподвижной фиксации.

— Т-ш-ш! Расслабься, Ника. Просто расслабься и… представь, что тебе дали снотворного, и ты сейчас быстро и тихо заснёшь.

Надо сказать, что сыграла она тогда отменно — на все сто. Брызнувшие из её вытаращенных от страха глаз слёзы выглядели настолько искренними, что даже меня царапнуло в тот момент по сердцу не всеми задушенными до этого мною чувствами. И трясло её “по-настоящему”. И затихла она именно так, как и должна была, где-то через минуту-две. И даже сердце у неё остановилось, о чём оповестил аппарат жизнеобеспечения возле её койки. А дальше…

Я не знаю точно, могу лишь строить предположения о том, что конкретно они сделали, чтобы убедить меня в её смерти. Вероятней всего вместо яда, я вколол ей один из тех особых токсинов, которые вызывают видимость смертельного паралича, очень сильно замедляющего и дыхание, и сердцебиение на несколько часов. Поэтому и не представляю, как, а, главное, за какие-такие исключительные способности ей удалось продать свою жалкую душонку одному из тех Дьяволов, с которыми она связалась за моей спиной. Ведь, по сути, она теперь являлась тем самым свидетелем-соучастником, которых не слишком-то и разумно оставлять в живых. Самой обыкновенной пешкой, каких обычно и как правило убирают едва ли не первыми. Хотя, могу предположить, что тогда она решила обмануть своей ложной смертью не только меня одного. Причём готовилась к этому заранее, просчитав наперёд все возможные и невозможные варианты развития событий. И мой вполне предсказуемый срыв тоже…

Мне сказали, что не успели довезти её до операционной. Продолжать делать и дальше искусственное дыхание с массажем сердца после энного количества времени было уже якобы бессмысленно. И да… Уже через несколько минут после всех принятых реанимационной бригадой мер я стоял над её неподвижным “трупом” вроде как уже в самый последний раз. И она действительно выглядела тогда умершей, хотя на деле парализованной. Разве что я тогда этого не знал, пытаясь запечатлеть в своей частично шокированной памяти её мёртвое лицо на всю свою оставшуюся жизнь. А может быть даже и прощаясь. С единственной любовью всей своей жизни. С той, кто отравил моё сердце своим лживым ангельским образом и мучал меня своим неугомонным призраком все последующие за этим годы. С той, кого вроде как убил собственными руками, наблюдая, как она под ними умирает… закрывает глаза, затихает и… перестаёт дышать…

Я прожил с этим грузом до недавнего времени… Я не переставал напоминать себе о совершённом мною преступлении, о том наказании, которому подверг себя лично сам, в первые годы буквально подыхая от осознания того, что натворил. Того, что уже не переиграть и не повернуть вспять.

Через что мне только не пришлось пройти и чего только не пережить. Я буквально сходил с ума. Не просыхал месяцами и даже несколько раз попадал в реанимацию с алкогольным отравлением. Сидел на тяжёлой наркоте, устраивал безумные вечеринки или автогонки едва не с летальным исходом. Потом резко и всерьёз переключился на ММА. Раскачался до тяжёлого веса, чтобы биться на ринге с настоящими мастодонтами. В общем… вся моя последующая жизнь — это сплошной экстрим в чистом виде. Открытый вызов смерти, которая так и не явилась за все эти безумные годы по мою душу. Вроде бы и дышала постоянно мне в затылок, но продолжала держать дистанцию с завидным упрямством.

***

Я очень часто себя спрашивал или, вернее, прокручивал в голове иные варианты предполагаемых событий с другим возможным решением. Что было бы, если бы я не стал её убивать? Если бы увёз куда-нибудь подальше, где-нибудь спрятав и закрыв? Заперев, например, в подвале, подобно чокнутому маньяку, и держал бы её там все эти годы. С одной стороны она бы всё ещё была жива, а с другой — я мог бы отыгрываться на ней денно и нощно, пока мою крышу не снесёт уже окончательно, и пока я не пойму, что пора с этим заканчивать. Но, самое главное! Она бы была жива! А вот, насколько долго? — это уже другой вопрос.

Даже не знаю, что для меня тогда было хуже всего — сходить с ума от выворачивающего наизнанку понимания, что я убийца и лишил собственными руками жизни любимого человека или, что мог существовать и иной выход, которым я из-за пережитого шока так и не воспользовался. Прожить с этим грузом столько лет и как-то умудриться при этом выжить самому?.. Терпеть общение с Ямановым и его компанией, строя из себя почти безобидного Гамлета? Как тут можно не свихнуться и уж тем более не сорваться? Особенно, когда однажды встречаешь копию своей одержимой любви, и твой мир в очередной раз переворачивается с ног на голову. И ты уже банально не можешь остановиться. Потому что тебя уносит на совершенно иных чувствах с бешеной скоростью в неведомые тебе ранее глубины персонального то ли Ада, то ли Рая.

Остановится?.. Как? После того, как попробовал этот ни с чем не сравнимый наркотик, абсолютно нового для себя наваждения? Узнал, что такое чувствовать и дуреть от близости кого-то другого — от нежной, уязвимой и столь невероятно храброй девочки, а, главное, настоящей. Настоящей во всём. В чувствах, в желаниях, в ответной на меня реакции… Если бы только не её убийственное упрямство и этот частый обвиняющий меня во всех смертных грехах взгляд, с которым я ничего не мог поделать. Потому что прекрасно его понимал. Прекрасно понимал, кто я для неё в действительности, и кем останусь до конца её дней. Такие вещи невозможно ничем изменить или переписать. Даже если я собственноручно сам себя охолощу. Я всё равно останусь для неё насильником и похитителем. Тем, кто поломал ей психику и саму жизнь. Но отпустить её…

***

Не знаю, почему я снова начал это делать, спустя столько лет. Разве что прописанные когда-то ещё с детства условные рефлексы так и не забылись, вместе со словами намаза. Хотя более двух раз за день — утром и вечером, я всё равно его не повторял, выбрав, по сути, самые короткие — Фаджр и Магриб[2]. И то, для меня это были не сколько молитвы в чётко установленное по положению солнца время и направленные якобы на общение с Аллахом, а что-то вроде расслабляющей или очищающей сознание медитации.

Не даром такие вещи прививаются с детства, подобно младенческим рефлексам на качание рук матери и её успокаивающие колыбельные. Всего 5-10 минут в день повторяющихся одних и тех же движений со словами одной и той же молитвы, и ты, вроде бы как, на какое-то время расслабляешься под воздействием давно забытых детских ощущений или воспоминаний об этих ощущениях. Голова освобождается от груза постоянного внутреннего напряжения, после чего тебе начинает казаться, будто ты и вправду испытываешь некий прилив сил, уверенность в каждом принятом тобою решении и предстоящем шаге. И, конечно же, полное, практически титановое спокойствие. Может и мнимое, может подсознательно установленное (когда блокируется большая часть человеческих эмоций, включая эмпатию) и выведенное до идеального абсолюта. Но в какой-то степени всё-таки спасительное. Не допускающее новых срывов. Убаюкивающее, отупляющее, лишающее животных страхов…

Я начал снова “молиться”, кажется, уже где-то на третий день после того, как привёз Сэрче обратно домой. Поскольку ничего другого от срывов мне уже не помогало. Хотя и сам намаз не всегда действовал как нужно. Скорее, приходилось насильно через один и тот же ритуал успокаивать себя, вспоминать, как дышать и как правильно это нужно делать. Пусть не думать в эти минуты о Воробушке у меня не всегда получалось. Просто в какой-то момент я с этим смирился. С её постоянным присутствием. Со звучавшим в моей голове её голоском — умоляющим шёпотом, стонами и криками… С зудящими на коже и в нервах следами нашего с ней тактильного контакта, не исчезающего ни на минуту, даже когда мы находимся на внушительном друг от друга отдалении. С её близостью. Постоянной. Денной и ночной, преследующей меня даже во сне, подобно невесомому, невидимому, но прекрасно мною осязаемому ангелу. Единственному в мире созданию, которому удавалось сдерживать моего зверя все эти дни на коротком поводке — усмирять его своими нежными пальчиками и прохладными прикосновениями к моему воспалённому телу и почти уже надорвавшемуся сердцу.

Казалось, я теперь только этим и жил. Дышал этим, черпал свои силы с остатками здравого разума и заставлял себя двигаться дальше. Делать то, на что я обрёк нас обоих, так и не сумев смириться с твоим выбором…

Добровольная самоизоляция в огромном имении тоже накладывает на психику определённый отпечаток. Но, как ни странно, даже к этому со временем привыкаешь. Причём настолько, что уже смотришь на внешний мир, как на нечто чужеродное и отталкивающее. Куда тебя больше уже не тянет возвращаться ни под какими предлогами. Да и кто сказал, что ты собирался когда-нибудь туда возвращаться?..

Ещё один Магриб вычитан и выполнен в чёткой последовательности от начала и до конца. Я поднимаюсь с пола своей спальни, с колен, сворачиваю старый отцовский коврик для молитв, от которого в своё время так и не рискнул избавиться. Душ я принимал до начала намаза, хотя прикрывать оголённый торс не стал. Несмотря на отключенное почти во всём имении отопление, я не испытывал холода, как такового. Хроническое физическое напряжение не давало. Я даже редко когда что-то надевал ещё поверх майки или вообще ничего не надевал, кроме штанов. Ходил чуть не всё время босиком, поскольку кожа требовала постоянного охлаждения. Чуть перенапрягусь и всё. Сразу покрываюсь обильной испариной. А перенапрягался я очень часто. Особенно, когда спускался в подвал…

И сейчас я тоже к этому готовился. Поэтому и “молился”, чтобы очиститься не только физически. Правда, когда мазнул взглядом по зеркалу над комодом, едва ли зацепился за своё отражение, которое перестал воспринимать в упор уже очень давно. Сколько точно, не помню, но по ощущениям, наверное, целую вечность. Даже когда продолжал следить за бородой и волосами, делал все привычные для себя движения машинально, совершенно не задумываясь что и как. Хватало и того, что я пока ещё узнавал себя, хотя бы в общем плане. Может поэтому и старался не смотреть в свои же глаза. Поскольку знал, чего в них больше не увижу. И, возможно, уже никогда…

Перед тем, как спуститься в подвал, я всегда заходил в кабинет. Проверял работу видеокамер или просматривал последние записи из определённого места. Ещё реже связывался с Маматовым или дежурными охранниками, если мне что-то было нужно из внешнего мира, или я хотел узнать об общем состоянии имения. Слишком мало сейчас здесь находилось людей, пусть даже сигнализация была включена по всей территории, как снаружи, так и изнутри. Если придётся реагировать на чьё-то нежданное вторжение, то явно не без личного участия.

Понятное дело, что все эти дни я почти не задумывался о том, насколько подобные эксцессы всё-таки возможны и реальны. Что рано или поздно, но мне придётся с этим столкнуться, особенно после последних в моей жизни событий, главным виновником которых как раз я и являлся.

Так что, когда я открыл двери в свой кабинет и на чистом автомате сделал шаг за порог, поднимая взгляд к рабочему столу, естественно, в те секунды я совершенно не ожидал увидеть восседающую в моём же кресле, мать её в жопу, Щербакову!

— Ну, наконец-то! А то я уж начала переживать, что придётся ждать до следующего утра… (3303c)

________________________________

[1] Kapa çeneni! [капа ченени!] — турец. Заткнись! Замолчи! Закрой рот!

[2] Фаджр и Магриб — утренний и вечерний намаз из 5 основных намазов в мусульманском вероисповедании