Глава 14

Арслан

“Не отпускай меня… пожалуйста…”

Если мне что-то и снилось в этом глубоком провале кромешной тьмы, то в памяти совершенно не отложилось. Зато в какой-то момент по сознанию резануло умоляющим шёпотом Сэрче. И не где-то со стороны, а именно в моей голове, прозвучав настолько чётко и ясно, что меня аж всего непроизвольно передёрнуло, как от ударившего по всем нервным окончаниям одновременно безболезненного разряда тока.

При этом чувство нахождения в некоем куполе из шипящей тишины вскоре отступило под натиском нежданного приступа или спазма. Мой желудок скрутило будто чьей-то жёсткой хваткой очень цепкой руки изнутри, а к горлу по пищеводу поднялась отвратительная горечь желчи. Не успел я прийти в себя и очнуться, хотя бы частично, а меня уже вырвало ещё одной неслабой порцией не пойми какой гадости. Я и на бок перекатился, скорее, на автоматических рефлексах, а не на осознанных, разлепляя не слушающиеся веки и громко откашливаясь от разошедшихся не на шутку рвотных спазмов в желудке.

Наверное, у меня ушло не меньше минуты только на то, чтобы окончательно очухаться и хоть что-то вспомнить. Когда так сильно мутит и хочется буквально сдохнуть, всё остальное, как правило, кажется каким-то очень далёким и крайне второстепенным. Но не в этот раз.

В этот раз мне пришлось приходить в себя едва не за считанные секунды. Мозг рвался в бой раньше, чем моё шокированное от убойного стресса тело. Ведь меня разбудила не рвота, а голос Сэрче.

— Юл… ЮЛЯ! — странно… я впервые за столько времени позвал её по имени, в конечном счёте выкрикнув его, поскольку всё ещё не мог проморгать с глаз мутную пелену, а из головы вытрясти распирающее изнутри давление из болезненной пульсации.

— ЮЛЯ-Я! О, Аллах… — попытка опереться руками о пол и подтянуть ноги, чтобы попробовать привстать, закончилась полным провалом. Я оскользнулся и снова рухнул, ударившись плечом о паркет, всё ещё не в состоянии определиться с местом своего расположения. Да и пол, казалось, ходил ходуном вместе с окружающим пространством. Я даже не мог понять, лежу ли я или пытаюсь подняться не под тем углом. Знакомые ощущения. Чем-то похожи на те, когда получаешь на ринге хороший удар в челюсть, а потом оказываешься не стоящим на ногах, а лежащим ничком на ровной поверхности.

Так и сейчас, потребовалось не абы сколько времени, чтобы отдышаться, отплеваться и определиться, где я нахожусь, и как я вообще до всего этого дошёл.

Ещё и память, как назло “обрадовала” не самыми приятными картинками из недавнего прошлого. А потом и вовсе приложила парализующим ударом под дых, когда я всё вспомнил, кое-как продрав глаза и увидев то, что меня сейчас окружало. Именно в этот момент всё остальное попросту исчезло и ушло далеко на задний план, когда мой взгляд вперился в пустой матрац и валявшийся на нём раскрытый ошейник с цепью. Прочий беглый осмотр всей сессионной с прессующей вокруг мёртвой тишиной ни к чему хорошему не привёл. Особенно, когда я заметил в полу рядом с собой два проделанных в досках паркета небольших, но одинаковых отверстия, явно от огнестрельных пуль.

Опора подо мной в те секунды пошатнулась в очередной раз с неменьшей угрозой завалить меня обратно лицом вниз. Но я каким-то чудом, едва не со звериным рычанием заставил себя подтянуться и встать, даже ценой очередной потери сознания. Я не имел никакого морального права здесь разлёживаться и чего-то ждать! А от мыслей, что с Юлькой сейчас кто-то что-то делает… у меня холодели не только внутренности с конечностями и позвоночником. По голове долбило отнюдь не слабыми приступами подступающего обморока. Разве что всё моё грёбаное недомогание ещё больше меня бесило и подхлёстывало, заставляя во что бы то ни стало подняться на ноги и потянуться на выход.

Уже через десять шагов я ощутил значительное улучшение, хотя мутить меня меньше всё равно не стало. Ломающая даже кости слабость тоже лупила по болевым и суставам, угрожая свалить меня с ног в любую секунду. Только, как говорится, хрена ей лысого! Остановить меня могла сейчас только пуля в лоб, поскольку проглоченная мною отрава, как видно, так и не сработала до конца.

Я не знаю, по каким интуитивным порывам или направлениям следовал, поскольку совершенно не отличался сейчас от поехавшего крышей безумца, которому нужно, даже ценой собственной жизни, добраться до искомой цели. Просто пёр вперёд, как танк, или бульдозер, единственное, не прошибая при этом стены и стоявшие на моём пути преграды. По лестнице поднялся уже куда резвее, чем добирался до неё до этого. Явных следов, что кто-то здесь ходил и что-то с кем-то делал, я так и не увидел. Как и намёков на капли крови. Значит с Юлькой пока ещё ничего плохого не делали. По крайней мере, не стреляли в неё и не подрезали.

Разумеется, в первую очередь я рванул в свой кабинет за сотовым. Но связаться с дежурившими сегодня в имении Назаром и на пункте видеонаблюдения за домом Батуром так и не удалось. Никто из этих двоих трубки своих мобильных не брал. И, честно говоря, я не особо этому и удивился. Разве что получил ещё один повод почти что взреветь в голос от очередного “удара” по голове.

— Доган?! Срочно бери всех, кто сейчас ни при делах и дуйте сюда в имение пулей! И… вызывайте полицию со скорой!.. ДА, ТВОЮ МАТЬ! Прямо сейчас и не секундой позже!.. Мне плевать, что ты им скажешь, они должны быть здесь ещё полчаса назад!

Я вывалился из кабинета, наверное, сразу же, как только нашёл сотовый и проверил на нём уровень зарядки. Куда идти, где искать — я, естественно, не имел никакого понятия. Но стоять на одном месте, ничего не предпринимая, и тупо ждать непонятно чего — равноценно тому, как прострелить самому себе голову прямо на месте, как говорится, не отходя от кассы. Да я скорее сдохну только от атакующих меня всё это время бомбических приступов паники. Я и так двигался, едва соображая, куда направляюсь и практически не ощущая, что делаю, будто продираясь сквозь раскалённый вакуум из собственных страхов и глухого, прессующего со всех сторон пространства.

— СЭРЧЕ! СЭРЧЕ-ЕЕ!!! ГДЕ ТЫ?! О, Аллах… — дай мне сил и не дай сойти с ума прежде времени! А, главное, направь меня по правильному пути. Не дай мне опоздать!

Возможно, в этот раз тоже сыграло моё звериное чутьё, поскольку критический разум отключился уже очень давно. Зато зашкаливали животные инстинкты с не менее рьяными порывами сделать хоть что-то! Вопрос только — где искать и в каком месте? Куда двигаться?

Слава Аллаху я почувствовал едва ощутимую тягу холодного потока воздуха, когда уже было направился в сторону парадного входа на передний двор. В доме, где наглухо заперты практически все двери и окна, и где вроде как никого быть не должно — это более, чем странно. Так что развернулся я прямо на ходу. Продолжая слегка пошатываться от сильной слабости в ногах, я всё-таки побежал в ту сторону, откуда, как мне показалось, тянуло ощутимым сквозняком. То и дело придерживаясь за стенку коридора, но только стараясь при этом не сбавлять скорости. На долгие паузы и передышки времени у меня уже не было! Как и на затяжные поиски.

Я даже чуть было не застонал в голос, когда увидел распахнутые двери служебного выхода и прямо так, в чём был одет (кажется, лишь в одних штанах на голое и босое тело) выскочил на крыльцо, судорожно всматриваясь в припорошенную снегом, но ничем не освещённую подъездную аллею. Судя по уровню снежного покрова, сыпать стало не так уж и давно, но уже значительно выбелило большую часть ровного пространства заднего двора и парка. Разве что не успело замести протоптанную кем-то дорожку из едва различимых следов от ног. Как минимум двух пар ног.

Я и раздумывать не стал, рванув вперёд, будто борзая, и даже неосознанно втягивая в лёгкие через нос морозный воздух, словно и вправду надеясь уловить нужный мне запах. Хотя этого, на самом деле и не понадобилось. Следов на снегу хватило более, чем предостаточно. Куда ужаснее было осознавать, насколько это страшно. Двигаться, вернее нестись, не чувствуя под собой ни земли, ни ног.

— СЭРЧЕ!!! — и орать во всю глотку, как полоумному, в мёртвую тишину спящего парка. Слушая при этом лишь бешеный стук собственного сердца и прокручивая в голове лишь одну заезженную строчку короткой молитвы Аллаху. Только бы успеть. Пожалуйста! Позволь мне успеть…

Как, твою мать, долбанный ты ублюдок, мог раньше думать о таком сам?! О том, что когда-то сам доведёшь устроенный тобою же маразм до логического финала? Как ты вообще допускал подобные мысли в свою отбитую голову?

— СЭРЧЕ!!! Бога ради, ответь!.. — подай хоть какой-то знак! Хоть что-то! Не дай мне сойти с ума до того, как я тебя найду!

Но я нашёл, на удивление очень скоро. Наверное, она пыталась до этого сама дойти до дома, но в какой-то момент просто не смогла и…

— О, Аллах, боже всемилостивый… нет… НЕТ! — кажется, в эти секунды рухнул или раскололся на миллиарды чёрных и абсолютно бесполезных осколков не только окружавший нас мир, но и вся Вселенная. И моё сердце вместе с ними. Не знаю, как я продолжал при этом двигаться, дышать и даже, кажется, что-то говорить. Вернее, хрипеть то и дело срывающимся голосом или бормотать, как в бреду. — Девочка моя… сладкая моя… сердце моё…

Кажется, я уже задыхался, попросту забыв, как дышать, либо не зная, что надо дышать. Внутренности скручивало такими сумасшедшими спазмами, что пережить эти адские приступы, наверное, можно было, только если орать, во всю глотку. И неважно что… просто орать… Пока ещё есть силы… пока я ещё хоть что-то чувствую и понимаю…

Хотя нет… не понимаю… В таком состоянии невозможно что-то понять, осознать и уж тем более принять в себя… Потому что ты уже сам в одном шаге от срыва в бездну, и едва ли соображаешь, что делаешь или что пытаешься сделать.

Я не помню, когда или как до неё добежал… как рухнул перед ней на землю на колени, не веря своим глазам, не желая верить увиденному. Поэтому и обхватил её безжизненное лицо трясущимися ладонями, потому что должен был проверить всё сам… почувствовать, нащупать её пульс, убедиться, что это всё неправда… Она всё ещё жива! Просто потеряла сознание… блядь! Из-за большой потери крови…

БЛЯДЬ! СУКА! НЕТ!..

Я не мог туда смотреть… туда, где тянулась по оставленным ею на снегу следам, ещё одна более тонкая и более тёмная дорожка…

— Сэрче… солнце моё… душа моя… жизнь моя… Ты же меня слышишь? Пожалуйста… открой глаза… скажи что-нибудь…

Но самое страшное — это где-то найти в себе силы и смелость, чтобы посмотреть на её живот, на лежавшую там окровавленную ладонь, которой она продолжала даже в абсолютно бессознательном состоянии прижимать к ране возле… возле торчащей оттуда рукояти ножа… моего ножа…

Нет… Пожалуйста! НЕТ! Не дай мне сойти с ума! Умоляю! Только не сейчас! НЕ СЕЙЧАС!

— Куда это ты собралась без меня? Даже не думай! СЛЫШИШЬ?! НЕ ВЗДУМАЙ БРОСАТЬ МЕНЯ ТУТ ОДНОГО!..

Я не помню, сколько продолжался этот ад. Наверное, целую вечность и… видит Аллах, я и не хотел, чтобы он заканчивался… Чтобы кто-то появлялся здесь ещё, врываясь в наш мир из внешнего кошмара и протягивая к тебе свои загребущие руки, в попытке отобрать тебя у меня…

Я не помню, как встал на трясущиеся ноги и как осторожно поднял тебя с ледяной земли на руки… Как пытался отогреть твоё холодное тело и вдохнуть в твои лёгкие воздуха… Как укачивал… Как звал… Как умолял…

Всё как во сне… безумном, нескончаемом и убийственно кошмарном сне…

Мир, казалось, будто бы взаправду замер или просто перестал существовать в одночастье. Только мне было на него уже начхать. Какой в нём теперь смысл — в том и в тех, кто там находился?.. Если в нём не будет тебя, зачем мне туда самому возвращаться?..

И как?.. Как ты могла это сделать? Разве ты не просила меня сама?.. Не умоляла меня никогда больше тебя не отпускать?..

***

Я никогда ей не говорил там, в подвале, как схожу по ней и из-за неё с ума. Как надрывается моё сердце и рядом, и в дали от неё. Впрочем, я так же никогда не объяснял почему не могу остановиться. Я отобрал это право у нас обоих, запрещая нам переходить эту черту и касаться неугодных мне тем. И не потому, что я боялся услышать то, что меня в конец добьёт… Сама мысль, что Сэрче ради “выживания” опустится до уровня лживой сучки и будет говорить мне что угодно, лишь бы как-то выбраться наверх и снова сбежать от меня — доводила меня до выворачивающего наизнанку желания закончить всё это раз и навсегда прямо на месте. Одним ударом… на двоих…

Видимо, она это тоже как-то понимала или начала понимать со временем. Поэтому никогда об этом и не говорила, как и не пыталась затронуть самую опасную для нас тему. Но это не значило, что она не могла или не хотела показать как-то иначе свои чувства и запретные для неё слова.

Я ведь тоже не признавался ей вслух в том, что к ней испытывал, по сути, наказывая нас этим обоих. Пусть и старался вкладываться через то, что с нею вытворял во время сессий, либо уже после, когда убирался за ней и ухаживал, как за маленькой девочкой. Только в этом-то и вся проблема. Мои поступки противоречили один другому. Хотя, кто сказал, что даже через безумие невозможно показать, что ты чувствуешь и почему не можешь остановиться.

“Странно… когда я впервые только-только тебя увидела, ты мне вроде как показался красивым, даже чересчур, а потом… я будто смотрела на тебя, как на совершенно другого человека. Вернее, как на чудовище. А сейчас… снова вижу таким, как в первый раз или вообще другим. Хотя ты единственный, кто способен так сильно меняться и быть едва не всякий раз разным при каждой нашей новой встрече. Я всё время жду твоего возращения со страхом и сладким предвкушением, не имея никакого представления, кого увижу на этот раз…”

Да, несмотря ни на что, мы разговаривали, иногда даже подолгу и помногу, причём о чём угодно, но только не о том, что происходит где-то там, за пределами нашего крошечного мира. И в эти часы я позволял ей делать очень многое, даже когда пристёгивал её ошейник к цепи и на замок. Может от того, что уже и сам не мог без этого обойтись? Без того, чтобы не взять её на руки, не прижать к груди и не провести несколько часов за столь важным для нас процессом укачивания и убаюкивания. И не стать при этому самому заложником этой маленькой и невинно хитрой чертовки.

“Арслан — Дьявол. Арслан — монстр и чудовище. Арслан — падший ангел…” — в эти минуты она меня вообще не боялась, будто чувствовала на подсознательном уровне, насколько я был перед ней уязвим. Поэтому и смелела едва не в меру. Трогала меня, касалась кончиками пальцами моего лица, демонстративно им любуясь и заодно “тайно” лаская, в образе зачарованной Дьяволом наивной жертвы.

“Мой Арслан. Моё чудовище.” — от некоторых её слов моё сердце буквально обливалось кровью или изъедающей изнутри кислотой. Только я не мог заставить её не говорить. Если бы сделал и это, то, наверное бы, точно свихнулся раньше времени.

“Кажется, я знаю, почему ты не хочешь меня отсюда выпускать…” — мы только раз затронули эту тему. Всего раз, как бы невзначай и, конечно же, с подачи Сэрче.

“И почему же?”

“Потому что боишься, что я улечу и уже больше никогда не вернусь по собственной воли? Что тебе снова придётся меня искать и ловить?”

“Нет… Потому что мне придётся тебя отпустить. Я должен буду это сделать… за всё, что я уже успел тут с тобой сотворить… Тут и до этого. А я не могу… Я пока к этому не готов… И едва ли буду готов когда-либо вообще…”

“Не надо… Тш-ш…” — она прижала свои нежные пальчики к моим губам, запрещая мне говорить, как иногда частенько это делала в подобные часы. Когда буквально вила из меня верёвки — “Пообещай мне. Просто пообещай… Что ты меня никогда не отпустишь. Даже если будешь уверен в том, что должен… Не отпускай меня… Пожалуйста! Никогда не отпускай…”

Наверное, фраза “Я люблю тебя” не воспринимается уже никем всерьёз именно поэтому — потому, что избита и заезжена до раздражающей оскомины кем только непоподя. Может оттого мне было так невыносимо слышать твои признания, вроде бы завуалированные, но столь искренние — бьющие на поражение всего парой фраз или слов.

Я знал, что ты мне признавалась и делала это чуть ли не постоянно, выискивая всё новые и новые способы достучаться до меня, убедить меня, что ты готова ради меня на всё. А я…

Я слишком ещё здраво понимал, что не смогу… Не смогу тебя удержать, если мы однажды отсюда выйдем наверх. Мне придётся это сделать самому. Отпустить тебя…

***

— Мой… Арслан… Ты меня нашёл?..

Я просидел рядом с тобой всю ночь и всё утро, а до этого мерял взад-вперёд шагами коридор в операционном блоке отделения экстренной хирургии. Кажется, прошла целая вечность до того, как мне сказали, что худшее уже позади, а потом ещё одна, но уже после того, как тебя перевезли в отдельную палату интенсивной терапии. А уже там я не отходил от тебя ни на шаг, ни на секунду. Просто тупо ждал, молясь Аллаху, умоляя своих и твоих предков, чтобы они перенесли своё наказание на меня. Чтобы они не забирали тебя у меня, даже если меня поставят лицом перед выбором, где мне придётся принять лишь одно единственное решение — не в свою пользу.

— Güneşim… Aşkım[1]… девочка моя… — мой голос, естественно, сорвался от переизбытка эмоций и нечеловеческой боли, которая, казалось, не отпускала меня всё это время. С того самого момента, как я пошёл за тобой в подвал, а потом искал по парку имения.

И сейчас менее страшно не становилось, даже глядя в твои с трудом приоткрывшиеся глаза, на твою вымученную улыбку и все твои попытки как можно скорее “проснуться” и прийти в себя. И не потому, что Щербакова продолжала где-то сейчас старательно прятаться и могла в любой момент сюда пробраться, даже не глядя на согнанный мною в эту больницу целый взвод из профессиональных телохранителей и прочих представителей особой спецподготовки. Поскольку есть такие вещи и совершенно иные специалисты, которые могут лишить человека жизни в обход любой многоуровневой сверхзащиты. Один укол, одна таблетка или неправильно наложенный внутренний шов, и всё. Для этого нужно всего несколько секунд, тот самый мизерный промежуток времени, за который ни один врач не сумеет тебя спасти.

— Старайся не шевелиться, делать резких движений и даже кашлять, если очень сильно вдруг потянет.

Но ты, будто назло моим словам, всё-таки вздрогнула от сдержанного смешка и приподняла руку, чтобы потянуться к моему лицу. Из-за чего пришлось придвинуться к массивной кровати с кучей многофункциональных примочек и наворотов, включающих в себя даже регулируемые боковые ограждения. На её внушительном толстом матраце, ты выглядела и вправду маленькой, уязвимой и абсолютно беспомощной птичкой, которую хотелось спрятать от всего мира в собственных руках. И, желательно, уже до скончания времён.

Я поспешно перехватил твою ладошку, буквально утопив её в своих лапищах, и чисто на импульсных рефлексах прижавшись губами к твоим прохладным, маленьким пальчикам.

В этот раз твоя улыбка стала ещё шире и более осмысленной.

— Сними её… Я хочу видеть твоё лицо…

Ну я и осёл. Совсем забыл, что всё это время находился здесь, по настоянию врача, в медицинской маске.

— Боишься, что это кто-то другой?..

— Нет… просто хочу видеть всё твоё лицо, а не только глаза… Я бы узнала тебя, наверное, и в противогазе.

В этот раз у меня не получилось сдержать нервный смешок. Хотя мне совершенно было не до смеха. Но рядом с тобой, с новым осмыслением, что всё уже позади, и ты наконец-то смотришь на меня и говоришь со мной — невозможно не чувствовать этот бешеный прилив из сумасшедших эмоций. Разных, противоречивых и, тем не менее, питающих измождённый организм хоть какими-то восстанавливающими силами.

— И, наверное, даже если бы не могла слышать и видеть… Я почувствовала тебя рядом ещё до того, как открыла глаза… Просто хотелось убедиться, что это не сон… Что мне не показалось…

— Meleğim… Küçüğüm[2]…

Как вообще возможно выдержать столь убийственный натиск из неконтролируемых чувств и всё ещё переживаемых страхов? Особенно, когда ты мне такое говоришь! Будто с каждым словом вгоняешь в моё сердце ещё одну раскалённую иглу или гвоздь.

— Мой Арслан… мой безумный и отважный лев…

И как удержаться от столь сводящего с ума соблазна, не приблизиться к твоему лицу, не обхватить его жадными ладоням и не осыпать его жадными поцелуями, даже вопреки всем запретам твоего лечащего врача. А потом заглянуть в бездонный омут твоих колдовских зелёных глазищ, мечтая утонуть в их губительной глубине без единого шанса на возврат.

— Как же ты меня напугала, Ашкым. Не знаю, как сам сумел дожить до этого момента… Думал, точно сдохну!

— Я вижу, Арсланым… вижу…

Я не сразу понял, почему ты перестала улыбаться и болезненно свела брови к переносице, пока не потянулась взглядом и пальчиками к моему левому виску, то ли ласково поглаживая, то ли проверяя на ощупь натянутые там пряди волос.

— П-прости, я не хотела тебя так пугать… пыталась к тебе вернуться, но… не хватило сил…

— Тш-ш… не надо… молчи, не говори… Не вспоминай об этом… Это уже прошло и было… очень-очень давно… Где-то там, далеко-далеко от нас. Главное, то, что здесь и сейчас. То, что ты со мной. Моя Сэрче. Ашкым.

— И ты меня не отпустишь? Не дашь мне улететь? Ты же мне обещал… Обещал, что никогда этого не сделаешь…

Что я мог ей ответить в эти секунды? Что попросту скончаюсь, если вдруг и вправду захочу однажды это сделать? Что она уже настолько вросла в моё сердце, в мою душу, переплелась своим дыханием с моим, что любая, даже кратковременная с ней разлука превратиться для меня в смертельную пытку с неизвестным (возможно и летальным) концом?

Но в этом вся жестокая правда и заключалась. Я не мог… не имел никакого морального права ей это говорить! Может кто-то и мог, но только не я!

— Тебе надо сейчас думать о своём здоровье, Сэрче. И ни в коем случае не волноваться. Если уж и говорить, по правде, то меня здесь быть сейчас не должно… Я самый последний человек, которого ты должна была здесь увидеть. — сказал тот, кто не сумел пересилить самого себя — непреодолимого порыва прижаться лбом ко лбу своей любимой девочки и вдохнуть в полные лёгкие её головокружительный запах.

Казалось, моё тело и все мои действия шли в разрез моим словам и не в меру рациональному разуму. Но в том-то и проблема, я ничего не мог с собой поделать. Это было сильнее меня. Тот самый зверь, который когда-то мечтал тебя разорвать, теперь тянулся к тебе, будто одуревший собственник, не желающий ни с кем тебя делить…

— Если ты когда-нибудь ещё раз попробуешь мне о таком заикнуться, то я… я за себя не ручаюсь! Это так ты стараешься, чтобы я не волновалась?

— Прости, солнышко… прости глупого осла. Я просто… просто боюсь и не всегда соображаю, что говорю.

— Вот и не говори! Это тебе врач должен был запретить открывать свой рот! Вымахал под два метра ростом, а ума, видно, так и не прибавил за столько лет!

— Что-то ты уж больно "громко” расчирикалась, Сэрче… Решила воспользоваться своим “беспомощным” положением?

— А ты что, имеешь что-то против этого?.. И за “расчирикалась” ты мне ещё ответишь! Как и за всё остальное…

Да, когда маленький Воробушек хватает огромного льва за загривок (а в моём случае за ворот больничного халата) своими хрупкими лапками, выглядит со стороны действительно шокирующе.

— Уже жду не дождусь этого судьбоносного момента. Даже хочу его дождаться. Желательно поскорее…

— Могу начать прямо сейчас!

Маленькая чертовка и негодница. По ходу только ещё больше наглела и теряла страх буквально на глазах. Особенно когда вцепилась в лацкан моего халата свободной от капельницы рукой, не позволяя мне приподняться или же отодвинуться от себя. Да я бы сейчас даже в беспамятном состоянии не смог применить к ней силу или сделать что-то вопреки всем её требованиям.

— Может стоит всё-таки подождать? Обещаю не сбегать и не прятаться от твоего священного возмездия, что бы ты там не придумала на мой счёт в течении всего этого времени.

— Вот с этого и начнём. С твоей “подписки о невыезде”. И закрепим её той клятвой, которую ты мне давал… в подвале…

— А поцелуя будет недостаточно? — я именно промурлыкал эту фразу прямо в твои губы, слушая надрывный набат собственного сердца в каждой пульсирующей точке всего своего тела и силясь из последних сил, чтобы хоть как-то удержать слёзы.

— Нет, недостаточно… Поцелуй — это взятка, пусть и приятная, но не самая уда…

Я не дал ей договорить, поскольку знал, что она на этом всё равно не остановится. Поэтому и накрыл её чересчур разговорившийся ротик своим. Хотя… не только поэтому…

______________________

[1] Güneşim [гюнешим] — турец. солнце моё; Aşkım [ашкым] — любовь моя

[2] Meleğim [мелейим] — турец. мой ангел; Küçüğüm [кючюйюм] — моя маленькая девочка