Глава 15

Существует несколько весьма действенных вещей, с помощью которых можно выманить чуть ли не любого, кто тебе нужен. И самый действенный, как это не смешно звучит, любопытство. Даже если все имеющиеся факторы будут трубить тебе об опасности, ты всё равно не сможешь не поддаться этому изъедающему чувству. Особенно, когда надоест долго прятаться в своей норе и особенно под прессингом навязчивого понимания, что это всё равно случится. Рано или поздно ты не выдержишь и вылезешь. Потому что устанешь ждать. Потому что сдадут нервы, а потом ещё и любопытство возьмёт верх и над здравым рассудком, и над чувством самосохранения.

С выманиванием Ники в этом плане было ещё проще. Как-никак, но животных инстинктов в таких тварях куда больше человеческих, поэтому, в какой-то степени, ею тоже можно манипулировать, если, конечно, знаешь, как. Если знаешь нужные рычаги и кнопки. Хотя я и не был уверен до конца, когда направлялся в один из ближайших восточных округов столицы, на его окраину, в заброшенное уже более пяти лет здание старого фонда. В то самое, где я когда-то арендовал под свою фотостудию одну из больших квартир на последнем этаже.

Да, я не всегда занимался единоборствами и не всегда жил в качалках. Ещё до смерти родителей постоянно искал своё место в жизни и не только в ночных клубах. Фотографией увлекался с детства, а с деньгами Камаевых мог позволить себе любую блажь и прихоть. Тем более временную. И из-за одной данной прихоти я в конечном счёте и познакомился с Щербаковой. С начинающей тогда фотомоделью, приехавшей из глубинки России в нашу продвинутую столицу с целью завоевать или покорить один из крупнейших в мире городов. По крайней мере, так она мне рассказывала. Хотя, скорей всего, поначалу всё так и было. Но только поначалу…

Подсел я на неё очень скоро, на невинный образ, на большие зелёные глазища, на то, как она постоянно смотрела в мою камеру. А в одну из фотоссесий просто не выдержал и не понял, как сорвался. Вернее, тогда не понял, а сейчас, анализируя тогдашнюю ситуацию и всё, что тогда происходило, вполне даже да. Не удивлюсь, если она всё это разыграла, как по нотам от и до. И свою ответную несдержанность, и последний побег со слезами на глазах с фразой “Прости, Арслан, но… я не могу с тобой встречаться… хотя меня и тенят к тебе с неконтролируемым безумием. Я уже давно не свободна…”

Как выяснилось немногим позднее, её несвобода была связана с предстоящей помолвкой с моим братом. Когда Гохан привёл в наш дом свою девушку, чтобы познакомить с родителями на устроенном по этому поводу ужине, я был не просто шокирован. Казалось, в тот момент я буквально ослеп, оглох и прирос к стулу парализованным истуканом, забыв обо всём и вся, включая манеры. Более того, шок на лице Ники при соприкосновении наших взглядов выглядел далеко неподдельным. Это сейчас зная, какая она непревзойдённая актриса, я могу предполагать со стопроцентной уверенностью, насколько она была прекрасно осведомлена на наш счёт, разыграв перед нами свой очередной безупречный спектакль…

Почему я выбрал именно это место и свою давно заброшенную фотостудию? Наверное, воспользовался расхожей фразой о том, что преступники очень часто возвращаются на место преступления. Плюс, не забыл подогреть любопытство Щербаковой, разместив в нескольких соцсетях на своих аккаунтах сделанный с айфона снимок той самой комнаты, в которой часто фотографировал Нику. И не забыл приписать в качестве ещё одной наживки фразу “А вы тоже иногда возвращаетесь в своё прошлое буквально?”

Я даже нисколько не сомневался, что этого окажется более, чем достаточно. Единственное, придётся прождать неизвестно сколько времени. Возможно даже чуть больше суток. А если повезёт то, конечно, меньше.

Правда, мне всё равно пока некуда было торопиться, если не считать больницы и одной из отдельных в ней палат, в которой лежала Сэрче, куда я рвался постоянно и ментально, и физически каждую грёбаную минуту. Я впервые оставлял там Юльку одну на такой долгий срок, по большей части нервничая сейчас только из-за этого. Хотя и казался внешне чрезмерно спокойным, неподвижным и непонятно что ожидающим несколько часов подряд, пока сидел всё это время на полу рядом всего лишь с одной литровой бутылкой минеральной воды. И пока смотрел тяжёлым взглядом на противоположный дверной проём комнаты, вслушиваясь во внешние звуки.

Обычная, пустая комната с обшарпанными стенами и уцелевшим каким-то чудом во многих местах деревянным полом. Отличительная сторона квартир в подобных домах — это высокие потолки и больше комнаты. Так что для фотостудий они подходили идеально. Во всяком случае, когда-то подходили.

Ждать, кстати, пришлось довольно долго. Хотя и не удивительно. С таким же успехом я вообще мог никого не дождаться. Но, как, ни странно, я не ошибся. Ловля на живца сработала, и Её Безупречность мисс Лживая Гадюка таки высунула свою любопытную голову из норы. Вернее, тихонечко прокралась внутрь квартиры, хотя и не сумела это сделать с абсолютной бесшумностью. Поскольку петли входных дверей не смазывались туеву хучу времени, а половицы предательски скрипели даже, наверное, под падающими на них пылинками.

— Какая ожидаемая неожиданность… А я уж было решил, что ты уже и не сунешь свой любопытный носик в эту банальную ловушку.

Вообще-то она его не сунула даже в проём той пустой и тёмной из-за грязных окон комнаты, в которой я сейчас сидел и ждал её появления. Всё ещё подкрадывалась к нему из более тёмного коридора квартиры.

— Тогда зачем пытался выманить меня сюда? — она всё-таки ответила, но так и не рискнула показаться, выжидая непонятно чего.

— Тогда зачем сюда пришла, если знала, для чего я тебя сюда выманивал?

— А если не знала? Если я просто устала прятаться, поскольку, рано или поздно ты меня всё равно найдёшь. Вернее, найдут твои люди. А ведь это не одно и то же, если бы меня нашёл лично ты сам.

Ну, наконец-то она явила себя миру, грациозно вынырнув из-за угла проёма и так же не спеша и почти бесшумно ступив в комнату на высоких толстых каблуках замшевых ботильонов.

— Хочешь сказать, что пришла сюда, чтобы сдаться по собственной воле? Или опять надеялась на что-то?

Вообще-то очень тяжело говорить относительно спокойным и вроде как бесчувственным голосом, когда самого при этом раздирает изнутри дичайшим желанием сорваться с места, наброситься на эту сучку одним выверенным прыжком, чтобы тут же разорвать её за считанные секунды прямо на месте. Возможно даже голыми руками. Зубами уж точно. Особенно, когда видишь её самоуверенную, вернее даже, наглую физиономию, на которой не отражается ни единого намёка на животный страх или хоть какое-то здравое благоразумие.

— Хотела увидеться с тобой в последний раз или попрощаться. Я, так понимаю, ты пришёл сюда не для душевных разговоров. И прощать мою последнюю выходку не собираешься?

За это время она сделала к центру комнаты и ко мне ещё несколько крадущихся шагов, сняв на ходу с лица большие чёрные очки, а с макушки припустив на плечи повязанный по типу хиджаба большой тёмно-синий платок.

Я сдержанно хмыкнул, показательно поражаясь то ли её вопиющей наглости, то ли откровенному безрассудству.

— В смысле попрощаться? Ты реально думаешь, что сумеешь отсюда сбежать или как-то опять уйти?

— По-твоему, я не продумала все возможные варианты развития событий, когда шла сюда?

Ну, почему же? Если бы я не предвидел всего этого сам, то скорее бы и вправду удивился её дальнейшему телодвижению. Тому, как она демонстративно полезла в свою брендовую дамскую сумочку (так удачно подобранную под её тёмно-бордовое стильное пальтишко) и достала оттуда, если мне не изменяют мои визуальные познания в огнестрельном оружии, Глок 17 матово-чёрного цвета, кажется, последнего пятого поколения. И не просто достала, но и сразу же нацелила его на меня.

О, Аллах! Как же предсказуемо! Тем более, если вспомнить о том факте, какая же она в действительности трусиха и на что готова пойти ради сохранения собственной шкуры.

— Фу, Ника, вот уж не думал, что ты окажешься такой дешёвкой в столь понтовых планах по выживанию. И я, так понимаю, это Глок, да? Любимый австрийский огнестрел Демира Яманова? Неужели успела добраться до его домашней коллекции раньше ФСБ? Тогда, да, тут уж не могу не согласиться, весьма похвальный подвиг. И что дальше? Устроишь сценку с криком «Так не доставайся же ты никому!»?

— Кажется, это ты меня сюда выманил с какой-то поставленной перед собой целью. А это так, для самозащиты. Если не забывать о сущей мелочи. О том, что щадить меня ты явно не собираешься. Дай угадаю. В кармане твоей шикарной косухи ждёт не дождётся своего звёздного часа один из твоих любимых ножичков? Что ты там наметил у меня отрезать? Пару пальцев или целую кисть? А может решил расписать мне всё лицо?

— Мне казалось, такие вещи тебя не должны пугать, если не наоборот.

— Такие вещи могут заводить лишь в ролевых играх и то, без опасности лишения какой-либо части тела. А пытки ради доставления жертве мучительной боли, в данном случае мне… — Щербакова отрицательно качнула головой, но так и не рискнула приблизиться ко мне хотя бы ещё на один небольшой шаг, остановившись напротив где-то в паре метрах. — Нет, любимый, это не по мне. Даже если ты пообещаешь оставить меня после этого в живых и не пустишь потом по кругу среди своих преданных псов.

— Тогда к чему весь этот цирк со вступительной речью? Не проще ли всё закончить одним нажатием курка? Или… надежда умирает последней?

— Нет, не проще. Если вспомнить, как мало ты мучился…

— Мало мучился?.. Серьёзно, Ника? Ты действительно так думаешь? Может мне всё-таки тебе продемонстрировать уровень своих мучений на твоём блядском теле, как ты того заслуживаешь? И, самое главное… Это что же ты такое пережила в своей прошлой жизни из-за меня, что все выстраданные тобою мучения оказались несопоставимы с моими? Неужели из-за меня, или с моей помощью, погибло куча твоих родственников и близких тебе людей? Или ты на самом деле мучилась все эти годы из-за вынужденного расставания с сыном?

Кстати, я тоже решил продемонстрировать ей, с чем сюда пришёл по её душу. Не спеша, без резких движений полез в карман куртки, чтобы достать оттуда сложенный скиннер. Хотя Ника всё-таки заметно напряглась, крепче сжав в пальцах рукоять пистолета и, вроде как, предупреждающе нацелилась в мою голову. Правда, я и глазом на это не моргнул, как ни в чём ни бывало вытащив нож и… нажав на спусковую кнопку. От моего самодовольного взгляда не смогла ускользнуть ответная реакция Щербаковой, а, точнее, то, как она едва заметно вздрогнула, едва акустику пустой комнаты резанул характерный щелчок выброшенного автоматическим механизмом остро отточенного клинка.

— А может это ты пережила нечеловеческие мучения несколько дней назад в моём имении, когда протыкала ножом живот абсолютно голой и безоружной Юльке?

— Может для тебя мои мучения и пустой звук… может я всё это заслужила по праву, но главной для меня сути не изменишь. Мне действительно невыносимо больно видеть, как ты занимаешься самообманом. Так же невыносимо, как тебе было больно принимать тот факт, что твоя драгоценная Юлька сбежала от тебя с Уваловым. Можешь считать меня сумасшедшей, но я всё равно верю, что ты не смог меня выбросить из своего сердца окончательно. Такую любовь невозможно забыть и уж тем более променять на её жалкое подобие. Если я не смогла, то ты и подавно! Просто так тебе стало удобней, пользоваться более доступным и более близким к оригиналу суррогатом. Могу поспорить, через год-два твоя Юленька уже станет тебе поперёк горла! Потому что ни по вкусу, ни по запаху — она не та! Не говоря уже про эмоции!

— Уж чем-чем, а экстрасенсорными способностями ты никогда не отличалась. И раз уж явилась сюда с этой пугалкой, может уже применишь её по прямому назначению? Иначе, к чему весь этот спектакль? Или ты реально думала, что сумеешь меня переубедить? После всего, что уже произошло, и что ты успела наворотить за всё это время?

— А ты знаешь, почему бы и нет?

Надо сказать, ей всё же удалось меня удивить, когда она вдруг сделала ко мне несколько шагов, приблизившись практически впритык и при этом не отводя с моих глаз пристального, я бы даже сказал, упрямого взгляда.

— Между прочим, я не раз прокручивала в своей голове подобный вариант. То, как я вначале убиваю тебя, а потом… стреляю в собственное сердце. Такой романтический и душераздирающий финал истинной любви, у которой не может быть иного окончания. Почти как в Ромео и Джульетте.

— Скорее, как в Джейн Эйр, учитывая степень безумия схожей с тобой героини.

Я мог, конечно, одним резким движением перехватить её за запястье и всего за секунду обезоружить, поскольку она уже подошла на достаточно близкое для этого расстояние. Но решил пока не дёргаться и просто, якобы на равных, наблюдать за всеми ужимками этой окончательно поехавшей крышей психопатки. Я же не мог не видеть, как её слегка трясло, и до каких переделов были натянуты её нервы. Ух кого-кого, а эту тварь я мог читать, как раскрытую книгу.

— Хватит, Арслан! Я никогда не поверю в то, будто ты ничего не понимаешь и не видишь. Боль и ненависть затмили твои глаза и сердце! Но ты не сумел вытравить меня оттуда, иначе как объяснить твоё увлечение Русиновой? А сейчас тебе просто удобно повесить на меня всех собак, чтобы избавиться уже окончательно. Но это самообман! Попытка убежать от самого себя! От нас! От того, что нас столько лет связывало и связывает по сей день! Ты перенаправил свои чувства на Воробушка, хотя, на деле, они принадлежат мне! МНЕ! Это ты меня любишь, твою мать! Или можешь сейчас сказать мне, глядя в глаза, что любишь Юльку? Ты хотя бы раз самому себе это говорил? Про неё уже просто молчу! Ты себе признавался в том, что влюбился в неё по уши и теперь не смыслишь без неё своей жизни? Дай угадаю! Наверное, вообще никогда и ни разу! И после этого будешь и дальше меня убеждать, что я тебе безразлична? Чёртов лжец и лицемер! Мы всегда с тобой были двумя сапогами одной пары! И будем стоить друг друга до могильной плиты. Ты же не собираешься ради Юльки становиться белым и пушистым ангелочком, да у тебя этого никогда и не получится! Но и портить её дальше под себя ты не сможешь. Совесть не позволит.

— Ещё расскажи, какой я дрянной отец и как плохо воспитал собственного сына. И что я должен был отдать его на воспитание более подходящим для этого людям. Или не скажешь? Или, по-твоему, признание кому-то в любви — есть её прямое доказательство? Сколько раз ты говорила Эмину, как его любишь? И сколько ты делала попыток в течении всех этих лет, чтобы хотя бы увидеть его издалека, оказаться рядом, проявить хоть в каком-нибудь жалком поступке свою к нему любовь? Ты даже не додумалась придумать для него парочку подобных историй, чтобы хвастаться этим перед ним, обманывая в своих ложных чувствах и в том, кем ты никогда для него не являлась. Да и что ты вообще знаешь о любви, Ника? ТЫ! Та, которая ради больших денег и власти шла на самые страшные преступления, не чураясь ничем, даже своей сомнительной любовью. Великий Аллах, ты и её использовала в своих грязных целях, если это требовала ситуация или возможность кем-то манипулировать. Вернее одним лишь названием, поскольку ты не знаешь, что значит любить. И никогда не знала. Все твои представления о любви — это такая же для тебя одержимая жажда кем-то обладать, как и чем-то обладать. Любовь — это не потребление, Ника! Любовь — это жертвенность, это извечный порыв отдавать себя всего тому, кто тебе дорог, тому, кого ты готов простить за любые ошибки с проступками и принять таким, каков он есть, даже ценой собственной жизни. Извини, дорогая. Но ради тебя я не пожертвую сейчас даже копейкой. И я пришёл сюда… Ты же не можешь не догадываться зачем?

Ну, вот. Что и требовалось доказать. Вначале использовала один приём достучаться до моего упрямого сознания, теперь пустила в ход слёзы и очередной из самых своих действенных образов — образ отчаянной мученицы и непорочной жертвы. Смотрит на меня широкого раскрытыми и блестящими от обильной влаги глазищами, стоически поджав свои дрожащие губки, и как бы в неверии качает головой.

— Н-нет! Я тебе не верю! Ты всё это говоришь, чтобы причинить мне боль. Ты не можешь её любить! И никогда не полюбишь…

— Если бы я её не любил, разве стал бы делать ради неё то, что делаю сейчас, Ника? Тебе не хватает моих признаний о любви к Сэрче вслух? А какой в них смысл, если ты всё равно не поверишь. Даже если я скажу, почему она, а не ты. Даже если скажу, как у меня сносит крышу от её запаха и начало от него сносить ещё при нашей самой первой встрече. И, знаешь почему? Потому что он не был похож на твой. Потому что она совершенно ни в чём не была на тебя похожа. Вы абсолютно разные! Как небо и земля. И именно эти различия доводили меня до исступления, говорили о том, что, да!.. Я могу это сделать! Могу впустить в своё сердце кого-то ещё. И я её впустил. Наверное, впустил сразу же… просто не понял этого тогда, как не понимает жаждущий, который уже пьёт воду из спасительного для него источника. Ведь нужно сделать не один глоток или два, чтобы перебить свою нужду до поры до времени… Да и какой смысл мне говорить о своей любви к ней тебе? Это должна знать она, а не ты! То, что я схожу с ума по ней, а не по тебе. Что мне даже дышать тяжело, когда её нет рядом. Что она уже заполнила мою сущность до краёв, мыслями о ней, чувствами и желаниями о ней, ощущениями её физической близости… Это она неотделимая часть меня, а не ты, Ника! И если это не любовь… тогда, прости, разговаривать с тобой дальше на эту тему — не имеет никакого смысла. Даже сейчас думая об этом и сравнивая свои к вам обеим чувства, я чётко вижу и осознаю — насколько они несопоставимы. Да и любил ли я тебя когда-то вообще? Любовь не может быть ядом в принципе, а ты, да… Ты была моим ядом, который отравлял меня все эти последние годы. Чего не скажешь о Юльке. Избавившей меня от этого смертельного токсина раз и навсегда… Других для тебя объяснений у меня не будет. Можешь принять это, а можешь и дальше биться головой об стенку, доказывая себе обратное. Мне плевать. МНЕ НА ТЕБЯ ПЛЕВАТЬ!

— И этот нож ты вытащил, чтобы продемонстрировать мне, как тебе на меня плевать?

Честно говоря, мне действительно уже было плевать. Даже если она так побледнела, часто задышала и уставилась на меня безумным взглядом без капли наигранности. И даже если те слёзы, что успели скатиться по её покрывшимися маковыми пятнами щекам за время моего пространного монолога были настоящими.

— Да, Ника. Именно на тебя мне плевать! Но только не на то, что ты сделала.

— Лжец! Грёбаный лжец и лицемер!

— Одержимость и жажда обладания — это не любовь, Ника, а одна из порочных сторон инфантильного потребителя. Если бы я действительно тебя любил, то отпустил бы стразу, желая тебе счастья с братом. Я бы и Сэрче сейчас отпустил, если бы знал, что я ей не нужен и есть кто-то, кто достоин её больше, чем я. Но тебе же таких вещей не понять. Потому что ты хочешь иметь то, что никогда тебе не принадлежало и не будет принадлежать. Отобрать, присвоить или украсть у другого — в этом вся твоя сущность. В этом весь смысл твоего паразитического существования. Можешь заниматься и дальше самообманом, но ты мне не нужна. Повторюсь ещё раз. Я не некрофил и не тащусь от мертвечины.

— А ты… не боишься, что я… я сделаю это сейчас с тобой? Прострелю твою грёбаную башку?! Только из-за нежелания отдавать тебя этой сучке?6dfffc

— И потерять возможность добраться когда-нибудь до моих денег?.. — я иронично осклабился и медленно покачал головой. — Яманов со своими подельниками арестованы, все их активы и счета заморожены… Тебе нужно искать новых спонсоров, кто поможет как-то подобраться ко мне. Хотя… это же опять нужно потратить кучу времени, которого у тебя с каждым годом всё меньше и меньше.

— Хватит!.. ХВАТИТ! Мне нужен ты! И всегда нужен был только ты! Я всё это делала только ради тебя одного! И даже рожала из-за тебя! И трубы себе потом перевязала… Блядь! Ты… Ты ни хрена не знаешь обо мне!..

— Именно, Ника, именно. Не знал и… не хочу знать!

— Сволочь… Какая же ты сволочь!

— Это почему же? Потому что не оценил всех твоих стараний? Особенно последнего?

Кажется, она действительно плакала по-настоящему. Но мне и на это было плевать, как и на её последующий шаг с вроде бы как спонтанным действием.

— Думаешь, я на это не способна, да? Или то, что я не понимаю, к чему это всё приведёт? Ты ведь нож для того и вытащил, решив, что я опять блефую!

Вероника вдруг отступила от меня на целый шаг и, совсем уж неожиданно, перенаправила дуло Глока на себя, ткнув его под рёбра с левой стороны. И, надо сказать, я почти удивился, склонив голову на бок, но, скорее, в очередной демонстрации своего неверия во всё её последующее представление.

— Мне ведь, по сути, уже нечего терять. Я знала, куда и на что иду. Знала, что ты задумал на мой счёт и что мечтаешь сделать со мной сейчас. Но можешь не переживать. Руки об меня тебе марать не придётся. А то… как же ты потом будешь смотреть в глаза своему Воробушку и Эмину?

— Серьёзно? Я должен в это поверить? И что дальше? Испугаться? Начать тебя отговаривать? К чему весь этот душещипательный спектакль, Ника?

— К тому, твою мать, что я тебя люблю! Я жить без тебя не могу! И не хочу!

— Опять нестыковки, Ника. До этого ты ведь как-то жила. Или, по-твоему, я сейчас брошусь отбирать у тебя пистолет, чтобы ты этого не делала? Как-то это всё дёшево… ты не находишь? Особенно из уст той, кто превыше всего на свете ценит лишь свою шкуру.

— Значит, не веришь, да? Не веришь, что я могу это сделать? Мне не хватит ни сил, ни смелости? Хотя принято самоубийц считать слабаками, ведь так?

— Думаю… если бы ты действительно собиралась это сделать, уже давно бы обмочилась. Ибо это действительно страшно… просто до усрачки, как страшно. Про мужество для подобного поступка вообще промолчу…

Честно говоря, я на самом деле ничего такого не ожидал. Действительно думал, что это её очередной блеф. Потому и вздрогнул при резком звуке приглушённого хлопка. И даже сперва не поверил услышанному и увиденному. Тому, как у Ники ещё больше вылезли глаза из орбит и округлился рот — то ли в неверии того, что она только что сделала, то ли от понимания того факта, что же она на самом деле натворила.

Неудивительно, почему я остался сидеть на месте, совершенно никак не реагируя на происходящее, судорожно, едва не со злобой хмурясь и продолжая наблюдать за последующими ужимками Щербаковой. Поскольку знал, на что эта тварь способна и до чего готова дойти, чтобы убедить кого-то в своей собственной смерти.

Я даже не пошевелился, когда она картинно осела на пол, не сводя с меня перепуганных глаз и, видимо, ожидая, когда же у меня сдадут нервы от этой трагикомической сценки. Но, в конце концов, я всё-таки это сделал. Оттолкнулся от стенки и приблизился к ней, когда она разлеглась на полу в позе умирающего лебедя, часто и громко дыша и вроде как ожидая своего неизбежного смертного часа.

Естественно, в первую очередь я отобрал у неё пистолет, вытащил из него обойму и передёрнул затвор, чтобы выбросить запасную пулю из ствола. После чего сложил всё это поодаль от нас на безопасном расстоянии, а уже потом расстегнул на её животе пальто и разрезал ножом изумрудную водолазку, чтобы проверить наличие огнестрельного ранения. И, как ни странно, оно присутствовало. Разве что вызвало у меня вполне предсказуемый приступ веселья с хриплым смехом.

— Ника, сердце находится совсем в другом месте! И, если ты надеялась, что вызовешь у меня этой сквозной царапиной бурные переживания со страхами за твою никчёмную жизнь, то ты явно просчиталась.

Я нагнулся над её выбеленным от ужаса лицом, которое обхватил испачканными в её же крови пальцами левой руки, а правую с ножом приставив к щеке возле вытаращенного глаза.

— Желание вспороть тебе живот прямо сейчас у меня никуда не делось. Кто его знает, может когда-нибудь я это и сделаю, если ты доведёшь меня до такого состояния снова. Если попытаешься ещё хотя бы раз дёрнуться в мою сторону или к Серче с Эмином… Удивлена? А ты не спеши…

В этот раз я перекрыл её рот ладонью, продолжая удерживать голову в нужном мне положении и надавив второй рукой на клинок скиннера. Нику затрясло. Она даже было попыталась вцепиться в моё запястье обеими трясущимися ручонками, но её сил оказалось недостаточно. Да и я налёг на её бёдра чуть ли не всем своим весом, чтобы она не дёргалась и не билась подо мной, пока я медленно — очень и очень медленно режу ей кожу на щеке, глядя ей в глаза, нависая над ней беспощадным палачом и зачитывая хриплым рычанием свой безапелляционный приговор.

— Я не просто так оставлю тебя в живых. Я даже отпущу тебя сейчас. Но не думай, что отпущу буквально. Теперь ты будешь находится под наблюдением моих людей денно и нощно. Единственное, ты не будешь их видеть, но они будут рядом с тобой всегда. Будут следить за тобой, отслеживать и записывать каждый твой шаг. И ты это будешь ощущать. Каждый грёбаный день и каждую минуту своей паскудной жизни. Ходить и оборачиваться, в ожидании возможного удара в спину. Теперь паранойя станет твоим пожизненным спутником. Поскольку всё происходящее с тобой в будущем будет зависеть от моих решений. И уж поверь, моя чёрная душа… Я не просто превращу твоё существование в сущий ад. Однажды ты захочешь сделать это уже по-настоящему. И ты это сделаешь, потому что иного выхода у тебя уже не останется. В следующий раз ты не промахнёшься, это я тебе гарантирую на все сто…

Я довёл острие ножа до уголка передавленных мною губ в аккурат к завершению своей безжалостной тирады. Даже за это вроде как недолгое время её щёку, ухо и волосы успело залить быстрыми и обильными ручейками крови, хотя и я не стремился делать слишком глубокий разрез. Для лица достаточно даже поверхностной царапины, чтобы на её месте потом остался след от лёгкого “шрама”, а после такого пореза…

— Кстати… К пластическому хирургу ты не попадёшь, предупреждаю тебя об этом заранее. Впрочем, как и в экстренную травматологию, по известным тебе на то причинам. Так что будешь латать себя буквально и собственноручно. Уверен, всё это тебе будет только в кайф. А вот за любую последующую глупость, получишь новый порез на другой щеке. И чем больше ты будешь пытаться что-то проделать и провернуть, тем больше появится на твоём ангельском личике этих уродливых меток. Так что… трижды подумай перед тем, как на что-то опять решишься. И, да…

Наконец-то я её отпустил — ревущую, перепуганную до смерти и до сих пор не верящую в происходящее. Демонстративно сложил нож, но с её ног так и не встал. Потянулся к сумочке, достал оттуда телефон, кошелёк, связку ключей…

— Я тебя сейчас здесь оставлю. Одну. Как ты будешь добираться до своего убежища, мне поебать. Уверен, ты это сделаешь во что бы то ни стало при любом, даже самом неблагоприятном для тебя раскладе. Уж что-что, а живучести в тебе хоть отбавляй. Пролезешь в любую дырку без мыла. Только постарайся не забывать о том, что я тебе тут рассказал. Иначе, вместо росписи по лицу стану уже отрезать от твоего тела кусочек за кусочком и начну с твоих очаровательных ушек. И, как обычно, без анестезии, медленно и очень болезненно. Тем более, что у нас ещё впереди целая жизнь. Так что… держи это всё в своей отбитой головке и помни. Твоё будущее зависит только от тебя. Будет ли оно у тебя вообще…

И я встал, забрал, пистолет с обоймой, забрал из сумочки Щербаковой всё, что ей сейчас могло бы помочь быстро отсюда выбраться и… ушёл. Ни разу не обернувшись и не посмотрев в её сторону, пока завершал последние здесь действия. Как будто её здесь и не было. Хотя… Почему это, как будто? Её уже для меня и не было.