Глава 5

Арслан

— И давай условимся сразу. Если не хочешь, чтобы тебя тягали за волосы, шпыняли руками и ногами, старайся не тормозить и выполнять всё, что от тебя требуют. И если я говорю — на пол, на колени лицом ко мне! Ты не ждёшь, не зависаешь и не тупишь, а сползаешь откуда бы то ни было НА ПОЛ, НА КОЛЕНИ! Иначе…

Наверное, я сильно хотел воплотить в жизнь это “иначе”, поскольку мой зверь жаждал этого, как никогда раньше. Рвал, метал, драл когтями горло и бил по глазам кипящим адреналином. Но я каким-то неимоверным чудом держал и себя, и всю ситуацию под жёстким контролем. Более того, даже наслаждался всем тем безумием, которым меня притапливало последние минуты и в какой-то степени служило спасительным для Юльки ограничением. Я и сам удивлялся собственной сдержанности и тому относительному порядку, что творился в голове на фоне бушующего во мне Армагеддона.

Видимо, не мог не понимать, что… если сорвусь, то уже всё. Обратной дороги уже не будет ни для кого из нас.

— Пож-жалуйста… Ар-Арслан…

Самое забавное, ей ведь реально некуда бежать. А сейчас так и подавно, сидя меж моих ног, под моими руками, в нескольких микронах от фатального действия. Как бы мне не хотелось до этого содрать с неё кожу живьём и оскоблить на хрен изнутри до крови и мяса, я не мог не дуреть от соприкосновения с её блядским телом. От запаха её чистой кожи и волос, которые сам только что вымыл и вычесал. От исходящих от неё головокружительных, блядь, страхов, так похожих на те, которыми меня шторило в нашу самую первую встречу.

Я же не трахал её почти целую неделю! Просто охереть, как долго я терпел. Даже яйца, казалось, ломило от передержанной в них спермы. Про член молчу. Не кончал в эти секунды лишь благодаря противоречивым эмоциям и лёгкой боли в тугих тисках плотных штанов. И вообще… Что мне только не приходилось делать с собой. Буквально душить, наступать себе на горло и выкручивать наизнанку рассудок. Лишь бы не думать и не вспоминать о том, через что мне пришлось пройти за последние сутки и несколько сумасшедших часов этого грёбаного утра и дня.

— Ещё одно слово, Сэрче, без моего разрешения и приказа, и я за себя не ручаюсь. НА ПОЛ, БЛЯДЬ! — последние слова я прохрипел едва не до срыва голоса прямо ей на ухо, уже готовясь к неизбежному.

Правда, ждал, что она оцепенеет ещё больше или сработает какой-нибудь другой защитный рефлекс, вплоть до реверсивной психологии. Но Воробушек всё-таки это сделала, даже несмотря на импульсное перенапряжение во всём теле, скорее схожее на сильную зажатость перед предстоящим ударом-отпором. А ведь я чувствовал абсолютно всё, что с ней происходило. Каждый раз дурея от её очередной реакции, как от убойной дозы тяжёлой наркоты. И в этот раз тоже не обошлось без жгучей вспышки-спазма острейшего возбуждения, когда она поддалась чуть вперёд, вцепившись крепче обеими руками в края кожаной лавки и чуть выпятив попку назад. Чем и задела мой пах с ноющим под ширинкой членом.

Как это я ещё удержался от соблазна схватить её снова за волосы и нагнуть лицом вниз, чтобы засадить прямо в этой охуительной позе? Но тем не менее сдержался, “переводя дыхание” и с помутнённым взглядом наблюдая, как она не очень-то и изящно сползает с лавки на пол и становится передо мной на трясущиеся коленки.

— Хорошая девочка.

Я тоже развернулся к ней полностью лицом, переставив левую ногу на одну сторону к правой, и почти в унисон с этим движением обхватив кукольную головку беззвучно всхлипывающей Юльки зудящей от нетерпения ладонью.

— Если будешь также хорошо слушаться меня и дальше, не желая ни в чём и ничем меня расстраивать, кто знает, может я даже зачту тебе это в большой плюс, а то и кончить разрешу.

Такое ощущение, что весь этот бред выговаривал вовсе не я. Разве что испытываемая в эти моменты физическая реакция крыла меня весьма знакомыми приливами. И они мне нравились, не передать словами, как безумно. Особенно, как на мои слова и действия реагировала Сэрче. Как сильнее начинала дрожать, испуганно сжиматься и ещё шире раскрывать блестящие от слёз глазища. И порывисто дышать, когда переставала сдерживать дыхание.

— Расстегни мне брюки и достань член.

И это расширение зрачков, и очередной несдержанных выдох я точно ни с чем не спутаю. Как бы она сейчас меня не боялась, но природу не обведёшь вокруг пальца. Подсознательные крючки уже впиваются в нужные точки, вызывая правильную реакцию организма на мои жёсткие приказы и действия.

— Ты меня слышала, Сэрче?

Конечно, она меня слышала. Надо же обязательно позажиматься для проформы, сделать удивлённые глазки и снова задержать дыхание.

— Не заставляй меня ждать или прибегать к неприятным для тебя мерам.

В этот раз я нагнулся к её лицу почти впритык, удерживая пальцами голову за скулы и подбородок в нужном положении и заглядывая в бездонную топь её до смерти напуганных глаз. Ещё немного и наши лбы соприкоснутся, обострив очередным тактильным сближением и без того свихнувшиеся эмоции и ощущения. А уж я-то прекрасно знал, что это такое и насколько подобные вещи невозможно контролировать. Ими топит полностью, а иногда, порою, и безвозвратно. Без возможности всплыть и глотнуть отрезвляющего воздуха. Без возможности опомниться или вернуться в серую реальность грёбаного бытия…

— Потому что я безумно хочу ими воспользоваться, как и жду, когда же ты меня вынудишь сорваться, Сэрче…

Блядь! Опять этот её сладкий всхлип и отнюдь не пугливая дрожь в обнажённом шикарном теле невинной соблазнительницы. Как же она меня заводила этим своим непорочным образом и беспомощной жертвы, и роковой распутницы два в одном. Всегда заводила, с самых первых минут нашего кошмарного знакомства.

Наконец-то она поднимает свои дрожащие руки и касается, не глядя, моих бёдер, скорее, на ощупь, но едва ли через не хочу. Мои яйца и член отзываются на её поглаживания моментально, ещё до того, как она доводит ладошки до паха, продолжая “нащупывать” нужное место и не слишком решительно дотрагиваясь до тяжёлой мошонки через ткань брюк, а потом уже и до основания одеревеневшего фаллоса. Звук расстегиваемой молнии прошёлся блаженной вибрацией по всей длине ствола, резанув неслабым спазмом набухшую залупу. А там уже и до соприкосновения прохладных пальчиков к обнажённой плоти всего ничего, с последующим захватом в оба кулачка.

— Да… поиграйся с ним… Покажи, как ты хочешь сделать мне приятно.

Я всё ещё держу её за скулы пальцами, опаливая её сладкие губки рычащим хрипом и не в силах отвести одурманенного взгляда от её изменчивых глаз. От того, что с ней самой творилось в эти секунды, и как её рвало на части от собственных желаний с неконтролируемыми страхами.

— Покажи, чему ты успела научиться за эти дни…

Ядрёной дурью бьёт по мозгам в такт её несмелым движениям по члену и творящемуся в её полуослепших глазах эмоциональному Армагеддону. Кажется, нас и ведёт обоих одновременно, почти на равных, от всего, что мы делаем и от произносимых мною слов. То, что было до этого — не имеет уже никакого значения, как и то, что будет после. Чем дольше мы будем плавиться в этом спасительном для нас двоих безумии, тем меньше я буду вспоминать о самых страшных для нас проблемах. О неизбежном. О том, что ждёт меня и Сэрче за пределами этого наркотического угара.

Похоже, я и говорю, и делаю всё, как в бреду, на чистых импульсах управляющего мною зверя. Погружаю пятерню второй руки во влажные волосы абсолютно безвольной добычи на затылке, и с извращённым довольством вбираю все её ответные движения, немощные всхлипы и ослабевшие касания на моём члене.

— Смелее, Сэрче… Я же знаю, на что ты способна, когда заводишься и хочешь меня…

А дальше, как говорится, чистейшая классика жанра. Я притягиваю её лицо за волосы и шею к своему паху. Головка члена едва не попадает ей в глаз, но она вовремя зажмуривается. Хотя сама визуальная составляющая этой картины маслом вставляет, как и положено, по самые яйца.

— Оттрахай его ртом… — и продолжаю направлять её голову своей рукой до тех пор, пока её опухшие губки с манящим маковым окрасом не оказываются на уровне вздутой от перевозбуждения залупы.

Член в этот момент содрогается в её ослабевших пальчиках от очередной судороги жгучего возбуждения, пульсирующего неслабым притоком крови по всему стволу.

Юлька снова порывисто выдыхает-всхлипывает, но всё же открывает глаза и приоткрывает рот чуть пошире. Довольный звериный рык клокочет в моём горле, почти в унисон с движением её язычка по уздечке большого фаллоса. Ещё пара движений и влажный вакуум её горячего ротика вбирает в себя полностью всю головку.

Не представляю, где взял силы сдержаться и не надавить ей на затылок рукой, чтобы протолкнуться членом в бархатные тиски манящего горлышка. Буквально насадить до упора… Блядь… Хотя в глазах всё и поплыло, а пальцы рефлекторно сжимались у корней волос безвольной жертвы, чей срамной язычок уже во всю скользил по всей поверхности залупы. Раздражал и массировал эрогенные точки, заставляя меня возбуждаться и дуреть ещё больше, чем есть. Толкать на безумия, которые мне приходилось так долго в себе контролировать, а то и вовсе душить на корню.

На благо, держать зверя на коротком поводу было теперь без надобности. Либо так, либо… я её просто разорву голыми руками, а она всё равно не поймёт, что же из этих зол худшее…

— Не стесняйся. Покажи свою блядскую сущность… Заведи меня так, как ни одна сучка ещё не заводила. Поактивнее, Сэрче. Со всей отдачей и нескрываемыми чувствами. Хочу всё это видеть и ощущать по полной, чтобы аж мозги сводило и кончить хотелось сию же секунду. Давай, блядь…

Я снова сжимаю в кулак Юлькины пряди и направляю ей голову в нужное место, перед этим испытав неменьший кайф от вида, как большая, блестящая от слюны головка выскальзывает из её ротика. Заставляю тут же прижаться раскрытыми губами к стволу члена и насильно веду вниз к мошонке.

— Вбери их в рот. И поактивнее работай язычком.

Естественно, не только говорю, но и не бездействую. Зажимаю пальцами второй руки зудящие яйца и практически насильно пихаю их Юльке в рот. Полностью мошонка, само собой, там не помещается, да я и не ставлю перед собой данной цели. Мне хватает с лихвой и того, что происходит на моих глазах, и как Сэрче изгаляется, чтобы не поперхнуться и при этом доставить мне ожидаемое удовольствие. Но, всё же не могу не подметить того факта, что это её самая первая практика по жёсткому минету, и, судя по всему, по оральным ласкам с мошонкой тоже. Она не может даже с одним яйцом справиться, явно не зная, как полностью вобрать его в рот или как к нему удобней подступиться. Постоянно тыкаясь и не имея никакого представления, что с ним делать и где лучше провести языком. Приходится, как и до этого, управлять чуть ли не всеми её действиям: подводить к губам и языку самые чувствительные места на мошонке и снова дуреть, даже от всех её неопытных попыток и не самых удачных ласк.

Только, боюсь, быстро кончить на вряд ли получится. Я это понял едва не сразу. Поскольку для подобных ситуаций одного зашкваривающего возбуждения слишком мало. Тем более, когда мозги то и дело перекручивает периодическими приступами грёбаного бешенства. И когда сам процесс минета затягивается дольше десяти минут, а желание вытворить с Юлькой в эти моменты нечто чудовищное нисколько не притупляется, как и не думает сходить на нет.

— Для первого раза, сильно затягивать с прелюдиями не будем. Да и ты не в том состоянии, чтобы с ходу, без подготовки выдержать серьёзную сессию.

Я прекрасно вижу, что она ни черта не понимает из того, что ей говорю, но меня это как-то и не особо сейчас ебёт. Главное, почувствовать, как её передёрнет от моего хриплого “пояснения”, пока я даю ей немного времени на передышку и снова притягиваю напуганным до смерти лицом впритык к своему. Блядь, но смотреть при этом на её распухшие, алеющие маковым цветом губки, которые только-только брали мой член в глубины своего жаркого ротика, оказалось тем ещё испытанием. Которое тут же проваливается с оглушительным треском. Забываю за считанные секунды обо всём. Даже о том, что не собирался её целовать, потому что, мать его в жопу, забыл прихватить зубную пасту с щёткой, чтобы заставить её ещё и зубы почистить.

Как одуревший безумец накрываю её всхлипывающие губы своим ненасытным ртом и тут же атакую их языком, раздвигая ещё шире и проникая в сладкие недра святая святых. Всё ещё желая её туда оттрахать с глубоким проникновением, ещё и после того, как там уже успел побывать мой член. Что, в принципе, и делаю, имитируя жёсткие толчки орального соития, пока у самого не начинает сносить крышу от её несдержанных стонов, всхлипов и немощных попыток мне как-то ответить. А уж как её трясёт в моих руках…

Самая сладкая для нас обоих пытка, которая рано или поздно закончится отрезвляющим похмельем. Я сам его устраиваю. Вернее, снова послабляю поводок и выпускаю обезумевшего зверя.

Подхватить обессиленное тело Юльки и протащить её до нужного станка в состоянии того аффекта, в котором я пребывал — дело нескольких секунд. Она даже опомниться не успевает, как и понять, что происходит, и что я собрался с ней делать. Очнулась уже после того, как я уложил её спиной на недлинную лежанку пыточного “кресла”, намереваясь зафиксировать её в нужной мне позе с помощью кожаных ремней, в число которых входил широкий ошейник и бандажные рукава. Естественно, её запоздалая паника в виде жалкого сопротивления и ещё более смешных попыток вырваться и не дать мне воплотить задуманное в жизнь, была пресечена сразу же и без тени на возможную пощаду с моей стороны.

— Нет! Я не хочу! Не надо! — как говорится, ничего нового из её скривившихся губок не слетает.

— Я что говорил тебе о молчании, Сэрче? — мне вообще ничего не стоило перехватить её щупленькие ручонки и закинуть вверх над головой, одновременно нагибаясь над её перепуганным лицом и заглядывая в широко раскрытые глазища враз оцепеневшей жертвы. — Если мечтаешь опробовать на своём неугомонном ротике один из имеющихся здесь кляпов, так и скажи. Я с большим удовольствием полюбуюсь твоим новым образом.

Увы, но я совершенно не шутил, пока закреплял ей руки на изголовье кресла и ловил очередной приход от смены шокированных эмоций на её побелевшем от страха личике. Даже её участившееся дыхание и бьющаяся на шее из-за сильной аритмии жилка сытили моих обезумевших демонов неслабыми дозами убойной эйфории. Крыло на раз. Оглушая, ослепляя и обжигая невидимым пламенем всё тело. Насквозь! Настолько сильно и едва не болезненно, что даже возбуждение ощущалось лишь поверхностно, на каком-то анестезирующем уровне.

Если бы она только знала… О том, что другого варианта просто не существовало. Вернее, их было на данный момент только два. Либо её убить на месте и без предупреждения, либо сотворить не менее худшее, что я уже и приводил в исполнение пока ещё в лайтовом режиме. И, кто его знает, что для неё было бы наилучшим выходом из сложившейся ситуации. Разве что с первым вариантом я банально засцал или, наоборот, посчитал слишком простым для нас “выходом”. К тому же, ведь ещё не вечер, да?..

Адреналиновый угар не ослабляет своей сумасшедшей хватки. Жжёт кожу и нервы, наполняет голову отупляющим дурманом от всего, что я делаю и чувствую. От соприкосновений с дрожащей подо мной добычей, от её ментальных страхов и разрастающегося ужаса, от запаха кожаных ремней на вымытом мною теле… И от её полной беспомощности в особенности. От осознания того факта, что сбежать отсюда, от меня можно только одним способом, которого я ей, разумеется, предоставлять не собираюсь.

Несдержанный стон-всхлип слетает с её губ очередной возбуждающей для моего извращённого слуха мелодией. Юлька неосознанно выгибается, тянется за моими руками и пальцами, пережавшими ей соски и натянувшими чувствительную плоть болевой лаской. А меня снова бьёт в голову оглушающим разрядом звериной похоти. Мне хочется сделать нечто пострашнее и действеннее. Сжать ладонью её хрупкую шейку, оставить следы от царапин или ножа на её безупречной чистой коже. Но я лишь слегка её пугаю, а она даже об этом не догадывается. Что все мои поверхностные шлепки по её нежным полушариям груди или по бёдрам (когда она проявляла интуитивное сопротивление под фиксацией ног ремнями) — это всего лишь ванильная ласка, на грани очень смягчённого наказания.

— Да, блядь, Сэрче, это моя сущность! Я тащусь от всего этого и всегда тащился. Особенно, когда мне сносит крышу от нехватки адреналина или кроющей до рвоты боли. Я такой. И другим уже никогда не стану… Увы…

Конечно, я себя сдерживаю, как могу, но откуда ей это знать? Для неё это очередное ирреальное открытие века. И шлепок моей ладони по её раскрытой пиздёнке воспринимается ею двояко — шоковым изумлением, щемящей болью и тем, что за этим сразу же последовало. Возможно даже лёгким возбуждением. Особенно, когда я начал снимать остатки физической боли ласкающим массированием по клитору и очень влажным складкам заметно припухшей вульвы. Видно, затяжной десятиминутный минет не прошёл даром.

— И, да… Я так долго мечтал это сделать с тобой… С нашей самой первой встречи. Всё по-настоящему. Всё, как я люблю… — по ходу, мне уже на всё по херу. Кроме одержимой жажды рвать ей рассудок через зрительный контакт, топить её шокированный взгляд в своём взгляде и ловить каждую сладкую судорогу её безвольного тела. Особенно, когда ввожу вначале средний палец ей в вагину и начинаю растирать самую эрогенную там точку, то усиливая, то ослабляя давление при любой из её ответных реакций на мои далеко не ласковые толчки.

— Чтобы обязательно с болью, с криками и мольбами о пощаде. Ведь боль — это основа всех основ. За болью гоняются все, даже когда говорят об обратном. Потому что боятся признаться себе в том, насколько это, блядь, крышесносное чувство. А если это чужая боль… и ты её тоже ощущаешь…

Юлька опять всхлипывает и рефлекторно шипит от проникновения моего второго пальца и, конечно же, несдержанно передёргивается. На что мой член реагирует сразу же, сладким спазмом по всей длине ствола и жгучим разрядом пульсирующего возбуждения в залупу.

— В этом блаженном угаре можно плавиться бесконечно долго… Пока не посрывает все тормоза и не съедет крышак у обоих. Я же вижу… Вижу и чувствую, как тебя колбасит и выворачивает от несовместимых желаний. А представь, каково мне сейчас… БЛЯДЬ!

Да… это чистый бред больного… Я хриплю им прямо в губы Воробушка, трахая её пальцами намеренно и чтобы увлажнить, как следует, и… приручить к первой порции щадящей боли. Потому что физическая боль сейчас — её единственное спасение. От меня, от происходящего, от того безумия, которое держит нас у самой грани фатального срыва…

— После всего, что мне пришлось за эти дни пережить!

Наконец-то она кричит, как должна была кричать тогда, в нашу самую первую ночь, выгибаясь подо мной, но не имея никакой возможности вырваться или вытолкнуть из себя мой член. Я вхуяриваю им одним резким ударом по самые яйца, как говорится, без предупреждения, чтобы тоже до боли и до полного помрачения рассудка. И даже не сдерживаюсь от желания навалиться сверху, чтобы прочувствовать абсолютно ВСЁ! Как её затрясёт, как болезненные судороги пройдутся по всем её перенапряжённым мышцам. И как её шарахнет острой болью. Щадящей. Затмевающей всё и вся… Но только не меня. Не того, кто жаждал утопить её в этой боли… ПОЛНОСТЬЮ!

— Думаешь, это БОЛЬНО? Нет, Сэрче. Это не боль! Это ТВОЁ! ГРЁБАНОЕ! СПАСЕНИЕ! Это то, чего ты не заслужила!

Я всё-таки оплетаю пальцами её содрогающееся от вскриков и рыдания горло, пока долблю её пизду, как заведённый, и вдыхаю её запах, подобно очумевшему от собственной безнаказанности зверю. Не свожу помутневших глаз с её перекошенного личика, со стонущих губ, а иногда и вовсе не сдерживаюсь. Нагибаюсь впритык и слизываю её слёзы, не сбавляя ни темпа, ни силы ударов члена. И это, вашу мать, далеко не сладкое соитие для обдолбанного на всю голову садиста и его беспомощной жертвы. Это действительно грёбаное спасение для нас двоих! Извращённое наказание для обоих! Острая боль, ненормальное наслаждение, смертельная грань между здравым восприятием реальности и неизбежным срывом в обоюдное безумие.

— Хотел бы я дать тебе пережить то, через что прошёл я за эти дни! Вот это да! Эта была боль! Всю бессонную ночь! — действительно, как в бреду, опять погружаю пятерню другой руки в её волосы, окончательно и полностью накрыв собой, уткнувшись носом в её влажный от слёз висок и начитывая в горячее ушко звериным рычанием исповедь свихнувшегося убийцы. — Когда хотелось долбить стены голыми кулаками, сдирать об них до мяса пальцы и представлять… как я тебя душу… как ломаю рёбра, чтобы добраться до твоего воробьиного сердечка. Или прижимаю что дури к груди, лишь бы не дать… больше не дать упорхнуть от меня. Никогда! НИКОГДА БОЛЬШЕ!

Последние слова я уже отчеканивал с каждым нещадным ударом члена, если и сдерживаясь, чтобы, блядь, не покалечить её по-настоящему, то, скорее, где-то на очень отдалённых инстинктах едва живого подсознания. Но зато прекрасно ощущая, насколько это далеко несладко для моей шокированной происходящим жертвы. Пусть и без разрывов, и крови, но достаточно болезненно и… где-то за гранью здравого понимания. Когда сумасшедшая боль от сильных ударов, грубых и именно долбящих толчков, пронзает эрогенные и болевые точки смешанными разрядами неестественного удовольствия.

Я её тоже ощущаю. Но, не так сильно, как Юлька. Поскольку меня кроет не одним лишь физическим жаром животной похоти. Меня рвёт практически от всего, что творилось со мной до этого, и что теперь я сам творю со своей наконец-то пойманной добычей.

Это что-то на грани. Когда извращённое наслаждение то перекрывается, то, наоборот, берёт верх над израненной сущностью, полыхающей в адском пламени затяжной смерти. Когда тело полностью и насквозь охватывает этим наркотическим угаром противоречивых желаний, ненормальных ощущений и эмоций, а ты уже попросту не в силах остановиться. Потому что банально не хочешь. Потому что только это сдерживает тебя от фатального шага. И именно оно мешает тебе кончать. Ведь это наша обоюдная пытка, наша грёбаная агония!

Кажется, я и держусь на честном слове только благодаря тому, что трахаю Юльку, как заведённый, и эти беспощадные толчки тоже не дают ей полностью утонуть в одной сплошной боли. Я это не просто знаю и понимаю. Я это чувствую, поэтому и не останавливаюсь. Мечтаю её измучить разрывающими здравый разум и безвольную душу шокирующим насилием. Насилием, от которого она вот-вот кончит…

— Чувствуешь, блядь! Чувствуешь до чего ты меня довела!.. А ведь мог просто тебя убить… Хотя, кто его знает… — опять хриплю поверх её искусанных в кровь губок, впервые замедляясь, но ничуть не ослабляя удары членом. В голове не выветриваемая дурь. Тело просто плавиться, едва не буквально. Проступившая испарина ни хрена не охлаждает. Я словно на последнем издыхании, одной ногой здесь, а другой уже на том свете. Или в аду. В своём персональном аду.

Члена почти уже не чувствую. Если и кончу, это будет чудом, поскольку уже и сам не помню, как долго это делаю. Но остановиться всё равно не могу, да и не собираюсь.

— Может затрахаю тебя до смерти? Или до такой степени, чтобы ходить не могла несколько дней!

И это не угроза, а почти что констатация факта. Тем более, что с большим членом всегда приходится очень долго работать, чтобы самому дойти до желанной разрядки. А тут столько всего наслоилось…

Но, похоже, Юльке на всё уже было по хую. Если как-то до этого она и пыталась напрягаться, терпеть, стонать и выть, то только не сейчас… Её тело частично обмякло, а взгляд так и вовсе терял былую осознанность всё больше и пугающей. Только разорвать её от этого меньше не хотелось, если не наоборот. Наверное, поэтому я и участил толчки, пока в глазах окончательно не померкло, а виски не свело сумасшедшим давлением с кипящей в голове кровью. Пока не почувствовал и залупой, и онемевшими нервами, как её начало подо мной передёргивать от судорожных сжатий влагалища и напрягшихся мускулов почти во всём теле. А уж спутать эти симптомы с чем-то другим я никак не мог, даже в таком обдолбанном состоянии.

Разве что кончая на её последних приступах затяжного оргазма, какого-либо бурного удовольствия я, естественно, не получил. Скорее, больше удивился тому, что вообще смог спустить. И то, основной кайф плавил мозги от понимания, что я кончаю в Юльку. Что заливаю её, блядь, своей спермой изнутри, после чего мыть и подмывать сегодня не стану. Пусть пропахнет мной, как следует!40393c

БЛЯДЬ! ПИЗДЕЦ!

Мозги точно поплавило окончательно и бесповоротно. Не помню, как и почему, но оттолкнулся с хрипящим рыком от кресла и Юльки, едва соображая, что вообще творю. Меня всё ещё трясёт. Я до сих пор на пределе. Мышцы жжёт и стягивает болезненной судорогой грёбаного перенапряжения. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки и при этом тянет проораться во всю глотку. Буквально взреветь. Сделать хоть что-нибудь. Вырвать на хрен со всеми вмонтированными в пол крепежами это ёбаное кресло, на котором дрожит и трясётся от рыданий Сэрче. Жмурится, надрывно всхлипывает и пытается куда-нибудь спрятать пылающее от стыда лицо. А ведь действительно некуда. Только если повернуть в сторону и уткнуться в предплечье задранной кверху руки.

А я только, блядь, сейчас и могу, что смотреть на неё озверевшим взглядом покрасневших глаз, как тот бешеный бык на красную тряпку, и сдерживать себя до последнего, на честном слове.

Говорить что-то уже просто не могу. Да и нечего. В голове каша. Или Армагеддон. Наверное, поэтому и отворачиваюсь в несдержанном порыве делая куда-то шаг. Потом ещё и ещё. Дышу или задыхаюсь почти с хрипом, пока топчусь на месте или мечусь, как загнанный в клетке зверь. И до стены далековато, чтобы долбануть её кулаком со всей дури.

Меня ещё рвёт. А может даже и намного сильней, чем до этого. Потому что это уже всё… Предел. Мой прежний мир и вся привычная мне жизнь рухнули внутри этих стен в одночасье, погребли меня под свои неподъёмные руины с головой, и я… Только что, собственными руками утянул под них и Юльку…

***

Не помню, когда и как очнулся. Кажется, всё, что я потом делал и, возможно что-то говорил, на чистых рефлексах и автомате. Наверное, частично отключился… Впал в домспейс или во что-то близкое подобного рода. Но, скорей всего, да, поскольку вся концентрация внимания переключилась на те вещи, которые я планировал до этого здесь сделать и которые теперь воплощал в реальность в чёткой последовательности — от и до. Отнёс пакет с собранными сюда вещами в ту часть сессионной, где собирался устроить для Юльки будущее место жительства. Расстелил на свободном участке деревянного настила спортивный коврик, сверху — одноразовую медицинскую пелёнку. Подготовил цепь с кожаным ошейником, заодно проверив крепость стенового кронштейна. И только после этого вернулся к Сэрче…

Думал, за это время успею хоть немного очухаться и поостыть. Куда там. Всего один взгляд на её распятое в пыточном кресле блядское тело, и меня снова бьёт в голову очередным приступом звериного бешенства. При других обстоятельствах, наверное, опять бы на неё полез, даже если бы и не встал, как следует. Но сейчас просто уже не могу. Да и рановато ей в таком уже практически полуживом состоянии из огня да в полымя. Удивительно, что продержалась так долго до сих пор. Другая бы точно отключилась. А эта ещё продолжает беззвучно всхлипывать, судорожно передёргиваться всем телом и отводить в сторону едва соображающий взгляд.

Что ж. Похвально. Если сумела выдержать подобную встряску, значит, потенциала должно хватить и на дальнейшие сессии — более серьёзные и продолжительные.

— Надеюсь, ты достаточно хорошо осознала для чего я тебя сюда привёл, и на что я способен в своей истинной ипостаси?

Успокаивать её сейчас после всего, что я тут уже успел наворотить? Разве для этого я готовился весь последний час? Пусть скажет спасибо, что не осыпаю её оплеухами и не душу буквально, пока нагибаюсь над её чуть живым лицом и оплетаю ласковым захватом зудящих пальцев дрожащее от всхлипов и частого дыхания горлышко. Хотя, да, руки именно чешутся и ноют.

— Просто чтоб ты уже знала, насколько я серьёзно настроен. И происходящее сейчас здесь с тобой — далеко не шутки. Можешь верить, можешь нет, но многие бы хотели оказаться на твоём месте. В особенности Щербакова. Правда, до поры до времени. Потому что это не тематические игры и не хроническая тяга вечно голодного тематика улётно поебаться. — горло Юльке я отпустил, но только для того, чтобы накрыть её маленькую головку обеими ладонями, так сказать, утопив в смертельных тисках реальной угрозы и нагнувшись ещё ближе к её вытаращенным от ужаса глазам. — Это всё по-настоящему, Сэрче. Всё, что я хочу и буду тут с тобой делать — моя грёбаная блажь и садистские хотелки максимального уровня, с настоящими физическими наказаниями, порками, играми с ножами и прочими излюбленными мною практиками.

Я неосознанно облизнул губы, пока “поставил” свой уёбищный монолог на недолгую паузу, чтобы на полную насладиться визуальной реакцией любимой жертвы. И не только визуальной.

Мне нравится её дрожь и неверие. Мне сносит крышу от того, что она в таком же сейчас отрыве от реальности, как и я. Разве что не может до конца понять, что с ней не так. Почему её ужасы и нескончаемая паника такие сладкие, а моя физическая близость с жаром моего взмыленного тела, кажутся одновременно и смертельно опасной угрозой, и самой надёжной защитой от внешнего мира. Почему ей так сильно хочется сбежать отсюда и просто до дичайшего безумия остаться — вжаться в меня, спрятаться…

— Считай это за высшую награду или милость. То, что я выбрал именно тебя…

У меня снова шумит в голове. Глаза застит пульсирующей пеленой багряных всполохов, пока я ласкаю ей губы хриплым шёпотом и едва-едва задеваю своими.

— И то, что я хочу только тебя!

Всё! Это максимум на что меня хватило в качестве поощрительной поблажки. Иначе, ещё немного и начну всё заново. По второму кругу. Более жёсткому и беспощадному.

Меня и без того ведёт, пока я отстёгиваю на её руках и ногах бандажные ремни. Пока пропускаю через прикосновения к её голому телу каждую из её ответных реакций. Поэтому и фокусируюсь только на том, что делаю — на технической стороне своих машинальных действий. Даже когда растираю её затёкшие руки и осторожно опускаю вниз ладонями на живот и когда беру её обмякшее тело в свои почти береженые объятия.

Она больше не дёргается и дрожит не так сильно, как до этого. Но и больше не пытается, что-то мне сказать. Похоже, просто устала, частично выпав сознанием из реальности. Никаких попыток отстраниться или отвернуть лицо в сторону. На полную апатию тоже не тянет. Скорее, нагнала дикая усталость из-за сильного истощения.

Всё остальное воспринимается ею так же. Может иногда из глаз начинают чуть интенсивнее течь слёзы, но это не истерика. Больше похоже на отсроченную реакцию из-за пережитого, причём по большей части неосознанную. Тем более, я и не собирался её успокаивать или убаюкивать под нежные колыбельные. Уложил на подготовленный коврик и почти осторожно надел на шею ошейник. Молча. Без излишних комментариев. Сейчас она всё равно многое не запомнит. Но пару пищевых контейнеров с едой из собранных мною закусок, которые можно есть руками рядом поставил. Как и ведро для непредвиденных нужд.

— Если сможешь, постарайся заснуть. Со временем, быть может, принесу какой-нибудь матрац. Но только если будешь вести себя предельно хорошо. К тому же, я за тобой буду следить постоянно, пусть и дистанционно. Так что, имей в виду.

И… Я ушёл. Да. Просто ушёл, выключив свет и закрыв помещение на кодовый замок…