Глава 7

Наверное, именно так и сходят с ума. Это просто с тобой происходит в какой-то из незамеченных тобою моментов, а ты лишь время от времени, и то ненадолго, приходишь в себя удивлённо озираешься, пытаешься проморгать с глаз это грёбаное наваждение и… Снова провал. Но только не в темноту. Не в спасительное забвение. А прямо в объятия своих самых жутких кошмаров. В их липкие образы, атакующие тебя раз за разом своими сумасшедшими картинками… В их раздражающие звуки из неразборчивой какофонии. В бездонную бездну проклятых ведьмовских глаз…

Кажется, в первый раз это случилось, когда она это сказала. Произнесла то, что я и так ожидал от неё услышать, пусть и надеялся на обратное до самой последней секунды. Но нет. Чуда не произошло. Сэрче разревелась тогда ещё больше, будто и вправду всё понимала и видела. Или даже чувствовала… Чувствовала, что со мной творится и что вскоре произойдёт. Единственное, не совсем помню, как сполз тогда со стула и оказался на полу на коленях, нависнув над ней. Обхватив её заплаканное лицо подрагивающими пальцами, но пока ещё в показательно ласковом захвате. Нагибаясь ещё ниже. Заглядывая в её перепуганные глазища, едва разбирая её сбивчивый шёпот, которым она пыталась меня остановить от неминуемого шага.

Сделал ли я его тогда?

— К-клянусь!.. Я не хотела! Сама не знаю, как и почему это сделала. Я-я… я словно была не в себе…

— Но ты это сделала, БЛЯДЬ! ТЫ! СА-МА! СЕ-ЛА! В-ЕГО! МАШИНУ! САМА!!!

Я не смог договорить. А может и договорил. Просто забыл об этом фрагменте, как и о куче других. Наверное, он провалился с остальными в чёрную дыру моей спятившей памяти. Потому что тогда мою голову простреливали навылет совершенно другие слова Сэрче, которые она когда-то выговаривала мне в лицо с неприкрытым вызовом. Слова, о её намерении вернуться к Увалову и возобновить с ним отношения только потому, что она имела на это полное право. Или о том, как ей было хорошо с ним встречаться до знакомства со мной, даже без секса…

— Она… они задурили мне голову! И то фейковое видео с вами!.. Я все эти дни будто была не своя. Не понимала, что делаю и зачем, а вы… Вы не возвращались! Сло… Словно бросили меня специально на растерзание этой… чокнутой…

Очередной ослепляющий и оглушающий разряд по голове. Это как попасть в эпицентр собственного бреда на его максимальном пределе. Тело охвачено и пронизано насквозь болезненной лихорадкой, которая пытается раздробить тебе кости, накрутить каждый нерв на раскалённые иглы и вывернуть твою душу наизнанку, всеми болевыми наружу.

Была бы это просто пощёчина или плевок мне в лицо. Но нет. Меня просто в это окунули. С головой. Как в кипящее масло, и… Опять. Очередной провал.

Ночь, утро или уже вечер следующего дня? Я не помню. Даже не помню, где стою в те секунды? В одной из своих комнат? В коридоре цокольного этажа? Можно подумать, это так важно.

Когда сходишь с ума, твой рассудок рвёт на части, а ты при этом царапаешь стену, прижимаясь к ней воспалённым лбом и задыхаясь от собственного беззвучного крика — всё остальное банально меркнет и превращается в ничто. Проваливается в никуда. Или рассыпается на чёрно-белые осколки твоей ожившей боли. Которые тут же начинают тебя резать, кромсать, полосовать на ремни и вбуравливаться в кровоточащие раны. А всё, на что ты способен в эти свихнувшиеся мгновения пожирающего тебя персонального ада — только на то, чтобы стоять у этой долбанной стены и подыхать. Медленно. Бесконечно медленно.

— Ты же знала… Знала, на что она способна! Но всё равно… предпочла поверить ей… Предпочла сесть в машину Увалова… Предпочла сбежать от меня с видами на лучшую для себя жизнь…

— Так вы… Вы… вы сделали это всё специально?

Опять этот ненормальный приступ. Словно через каждый нерв вскрытого до костей тела пропускают смертельным разрядом электрического тока. И ты снова орёшь во всю глотку от раздирающей тебя боли, каким-то чудом оставаясь в живых. Снова и снова. Обливаясь потом, сжимая до скрежета зубы и каким-то чудом не теряя сознания.

— Нет, Сэрче. Нет. Это сделала именно ты. Ты не захотела оставаться со мной… Ты… выбрала… не меня…

ТЫ. ВЫБРАЛА. НЕ МЕНЯ!

А я не могу это принять, даже понимая, что, возможно для неё это самое лучшее. НЕ МОГУ, БЛЯДЬ! Мой мозг это не принимает. Моё тело это не принимает… Моя сущность ревёт бешеным зверем и пытается высвободиться, сбросить этот неподъёмный вес из сумасшедшей боли, сковавшей меня неразрывными цепями такой нереальной концентрацией, которая запросто способна снести весь элитный посёлок к хренам собачьим. Не знаю… не понимаю, как я до сих пор оставался в живых. Почему не сдох? Или хотя бы не потерял сознания?

Опять просвет? Или провал?

Я мечусь по кабинету. Сжимаю руки в трясущиеся кулаки. Вернее, сжимаюсь на хрен сам. До такой степени, что вздувшиеся от дичайшего перенапряжения мышцы едва не разрываются вместе с кожей. Громлю ли я мебель, пока ношусь по замкнутому пространству, будто загнанный в клетку зверь? Возможно. Кажется, я этого просто не замечаю. Мне хочется лишь выдрать из себя всё это. И желательно вместе с сердцем. Чтобы уже наверняка. Иначе оно не закончится. Не пройдёт. Не исчезнет. Будет вставать перед глазами снова и снова. Её выбеленным от ужаса лицом. Её перепуганными до смерти глазищами. Её жалобными всхлипами и сбивчивым оправдывающимся шёпотом…

***

Нельзя голодному зверю отдавать на растерзание самую любимую для него жертву. Ибо это чревато для обоих. Я понял об этом, пусть и не сразу, но… всё-таки понял… Когда не смог оставить себя. Когда в очередной раз спускался в подвал и готовился к… желаемому. Когда кормил её едва не через силу… Когда убирал за ней… Когда обмывал, вытирал и расчёсывал. И когда трахал после того, как привязывал к очередному станку, уложив животом на деревянный брус и буквально распяв на рогатинах для ног и рук. Трахал пальцами в виниловой перчатке, специальными вибраторами, приучал к шлепкам, а потом и к более болезненным ударам по ягодицам. Заставил кончить раза три перед тем, как вошёл в неё собственным членом и принялся её ебать с особым садизмом…

Всё это тоже походило на один сплошной бредовый сон, раскрашенный серой палитрой чёрно-белого кино с багряными всполохами в налитых кровью глазах. Но именно в эти минуты мой зверь временно успокаивался, словно жрал спасительный для него анестетик в убойных дозах, притупляющий боль и затмевающий здравый рассудок животной похотью изголодавшегося садиста. Или же меня шторило от самих ощущений. От возможности снова прикасаться к пойманной добыче, чувствовать, как она меняется подо мной от моих беспощадных рук и извращённых хотелок. Как дрожит, несдержанно всхлипывает и бурно кончает, едва ли до конца веря в происходящее, как и я.

Мы, словно негласно сговорившись, сбегали в эти затяжные часы в параллельное измерение — в свой обособленный мирок. Там, где были только мы вдвоём, раз за разом умирая вместе в сладостных мучениях и аморальном блаженстве. Ни о чём больше не думая и не вспоминая. Даже о самих себе. Разумеется, до поры до времени. Пока этот пьяный угар не спадал, и в мозг не врезалась убийственным похмельем беспощадная реальность внешнего мира.

А может мне это лишь только снилось? Или казалось? Может так мой собственный мозг пытался меня обмануть, чтобы спасти от очередного срыва?

Когда я резал себе руку одним из своих коллекционных скиннеров, тупо глядя вперёд? До того, как спускался в подвал или же позже? Казалось, что именно физической болью я спасался от той — другой. Преследующей меня по пятам. Нескончаемой. Безумной. Превращающей моё сознание с рассудком в одно сплошное месиво из открытой раны, которую снова и снова поливали серной кислотой. Наверное, лучше уж слышать запах собственной крови, чем жжённого мяса и кожи. Пусть даже ненадолго. Всего на несколько минут или часов. Но хоть на сколько-то, вашу мать…

***

— Арслан! Открой сейчас же! Что тут происходит? Почему я не могу до тебя все эти дни дозвониться? — вроде бы и возмущённый, но всё равно заметно испуганный голос Айлы вместе с грохотом её кулачка о дверную панель выдернули меня в который реальность, но без привычных уже за последние сутки (или двое) побочных эффектов.

Нет. Я не дёрнулся и не взглянул с удивлением через всё расстояние до дверей мало что соображающим взглядом. Я просто неспешно встал из-за стола и также неспешно прошёлся к намеченной цели. Провернул в дверной ручке блокиратор замочной защёлки, слегка приоткрыл дверь и снова, как ни в чём ни бывало, развернулся и направился на прежнее место.

— Джаным, мальчик мой, свет моих очей! Дорогой, не пугай ты меня так! Что это всё значит? Зачем всё это делаешь? Вначале отправляешь в город, к Эмину, молчишь, не отвечаешь на звонки и тут на тебе. Снова сюда выдёргиваешь без каких-либо объяснений и ответов. И где Юля? Ты же её нашёл, да? И… что с твоей рукой? С тобой что?! Ты хоть ел в эти дни? Гюльгюн по телефону сказала, что ты и её со всеми девочками отправил по домам. Уехала отсюда всего на пару дней и вот тебе здрасьте. Возвращаюсь и едва узнаю это место!

— Мне нужна твоя небольшая помощь, Айла. — я не стал её перебивать, терпеливо выслушав до конца весь тот беспрестанный поток, что полился из её уст, едва она влетела в кабинет и чуть было не набросилась на меня буквально со спины. Сдержалась, наверное, из-за моего отталкивающего вида. Да я бы тоже сдержался. А лучше бы сразу сбежал куда подальше из этого треклятого дома, не останавливаясь и не оборачиваясь.

— Хочу закрыть имение на зиму. — я не стал подходить к рабочему креслу, а просто потянулся за скоросшивателем с распечатанными листами расчётных накладных, что лежали посреди стола уже полностью мною подготовленными к приходу Айлы. — Пожалуйста. Попроси всех оставшихся в доме слуг подготовить комнаты к закрытию и рассчитайся с ними за последние дни. Проследи вместе с Маматовым, чтобы покинули имение со своими вещами, ничего лишнего отсюда не прихватив. В частности, это касается ключей и дубликатов. Работников конюшен это тоже касается. Лошадей перевезите в конный клуб “Фаворит” в Подольск. Арендуйте там до весны нужное количество денников и оплатите счета по уходу. Все ключи сдадите мне, вплоть до самого последнего дубликата. Короче… Ты прекрасно знаешь, что делать.

— Нет, Арслан! Я понятия не имею, что мне делать! Потому что ничего не понимаю! И потому что так дела не делаются! С чего тебе вдруг закрывать имение прямо сейчас? Что произошло? Это из-за Щербаковой, да? Почему ты ничего мне не рассказываешь?

Айла всё-таки рискнула подступиться поближе к столу, даже не взглянув на папку с документами в моих руках. Так и сверлила моё отмороженное лицо ничего не понимающим взглядом, словно пыталась выискать на нём все ответы на измучившие её за эти дни вопросы.

— Потому что это не те вещи, которые принято кому-то говорить только для того, чтоб утолить их нездоровое любопытство! Делай то, о чём я тебя прошу, Айла! И возвращайся к Эмину! Ты ему сейчас нужна там, как никогда!

— Ему нужен его отец! Когда вы в последний раз виделись? Это же ненормально, Арслан! Хорошо, что хоть Щербакову выставил за двери, жаль разве что не из страны.

— Прекрати, Айла! Если бы мне были нужны твои советы, ты бы сразу об этом узнала. Самой первой. Но увы, абла! Сейчас меня волнуют совершенно иные насущные проблемы, в которых ты лично не фигурируешь. Просто рассчитайся с прислугой и прекрати наседать мне на шею, в попытке сделать из меня осла! Мне с лихвой хватило сюрпризов и от Щербаковой!

Я не удержался и всё же слегка сорвался, глянув грузным взглядом из-под бровей на перепуганную моим ощетинившимся видом женщину, едва не рыкнув на неё буквально. Её счастье, что она попала именно на то время, когда мой зверь находился в лёгкой отключке и не кидал меня на ближайшие стены, в попытке вырваться из меня на волю.

— Во имя Аллаха, мальчик мой! Перестань меня пугать! Ты хоть в зеркало смотрелся? Я с трудом тебя узнаю. Осунулся, похудел. Глаз так вообще не узнать. Что с тобой происходит? И почему ты ничего не рассказываешь о Юле. Я и так все эти дни переживаю за ней и за тобой, как не знаю кто. Сижу постоянно на успокоительных, ночи плохо сплю… Так нельзя, джаным! Скажи мне правду. Что случилось? Где она? Неужели с ней что-то плохое сотворили?..

— С ней всё хорошо. Жива, здорова и передаёт тебе привет. Это всё, что я могу тебе пока сказать. Прости, Айла. Но я не хочу ни с кем сейчас говорить и уж тем более видеться. Скажи спасибо, что не передал тебе свои требования через курьера. Закройте комнаты и покиньте этот дом, пока я снова с тобой не свяжусь и не озвучу дальнейшие распоряжения.

— Дай хоть глянуть, что с твоей рукой! — упрямая женщина! Говоришь одно, а она делает шаг навстречу и не для того, чтобы забрать папку с расчётными. Тянется к моей левой руке, изгиб локтя которой я кое-как пару часов назад залепил пластырем поверх медицинской марли, скрывавшей несколько неглубоких порезов от ножа. По крайней мере, не настолько глубоких, чтобы мчаться сломя голову в ближайший травмпункт и накладывать на них швы.

— Прекрати, ради Аллаха! — конечно, она так и не дотянулась до желаемой цели. Я всунул в этот момент ей в руки папку, можно сказать, увернувшись от её неловкого манёвра столь незатейливым образом. — И давай уже условимся раз и навсегда. Пока я сам не подниму данную тему, ты и словом не заикнёшься о Сэрче! ВСЁ! Довольно! Делай, что сказал! Иначе я за себя не ручаюсь!

Как будто у неё был выбор. Или у меня и у Сэрче. Когда я принимаю какое-то решение, его уже никто и ничто оспорить не в состоянии. И Айла прекрасно знала об этой моей не всегда положительной черте. Но всё равно не переставала делать попыток достучаться до моего сознания. И в этот раз, надо отдать ей должное, тоже. Интуицию этой женщины невозможно обмануть. Она же видела, в каком я состоянии и, вполне возможно, даже что-то начала подозревать. Но в том-то вся и ирония. Она не тот человек, кто бы мог со мною справиться без сторонней помощи. И она никогда не рискнёт пойти против моей воли, какое бы жуткое решение за этим не стояло.

А может… этого тоже ничего на самом деле и не было? Может мне это только приснилось или прошлось перед глазами лайтовой галлюцинацией, чтобы хоть немного разгрузить мне мозг и ослабить впивающиеся под кожей раскалённые осколки нечеловеческой боли. Кратковременная передышка. Недолгая анестезия перед очередным погружением в ожидающий меня ад.

Самое забавное, я ведь даже и не пытался искать из него выхода. Даже не задумывался об этом. Если не наоборот. Тянулся в это смертельное пекло намеренно, сжимая до хруста челюсти и едва не теряя сознания во время очередного приступа. Лишь изредка, время от времени вспоминая, что нужно дышать. Или не вспоминая, а просто делая спазматические глотки раскалённого адского воздуха, когда нехватка кислорода в лёгких и крови становилось критической, а в глазах начинало темнеть агонизирующими картинками багряных всполохов поступившего впритык коллапса. Каждый раз убеждаясь вновь и вновь, что она так и не ослабила своей сумасшедшей хватки. Она была всё такой, как и в самом начале, в тот самый момент, когда Сэрче это произнесла. Когда сказала, что села в машину Увалова сама. По собственной воле. Потому что… хотела от меня сбежать…

***

Кошмар, затянувшийся в вечность. Или это всё-таки наш совместный побег из реальности?..

Невыносимо сладостный толчок в святая святых твоих грешных глубин, с блаженным трением по бархатным и горячим стеночкам спускающего влагалища. Головку члена снова обдаёт новой порцией интимных соков, “обжигая” очередной вспышкой эрогенного возбуждения. Ты пытаешься интуитивно сжать внутренними “тисками” мой онемевший фаллос, заставляя меня рычать в ответ от новых, подхлёстывающих сильнее прежнего ощущений. Но я сминаю твои тщетные попытки более грубым и нещадно глубоким проникновением, глотая ртом твой ответный стон и “наказывая” твой пугливый язычок атакующим “ударом” своего жадного языка. Ещё крепче сжимая твои бессильный ладошки своими неподъёмными лапищами рядом с твоей головой и повторяя скольжением всего тела поверх растленной подо мной жертвы очередное ритуальное движение от ненасытного Дьявола.

Я уже и сам не помню, как долго тебя трахаю и сколько уже раз ты успела за это время подо мной кончить. До этого распяв тебя поверх массивного пыточного стола и зафиксировав за руки и ноги в неподвижной позе. Сколько перед этим прошло часов, и как долго я тебя изводил болезненно возбуждающими пытками?.. Едва ли сумею вспомнить самостоятельно. Только если проверю по видеозаписи и, если у меня получится осознать увиденное с пережитым до конца.

Время для меня уже давным-давно остановилось и перестало что-либо значить вообще. Я его не ощущаю. Не знаю, какая сейчас по календарю дата. Не знаю, что сейчас за этими стенами — утро или вечер, день или ночь? Для меня это уже совершенно неважно. Всё, чем я сейчас живу, чем дышу, мыслю и благодаря чему до сих пор существую (или чувствую себя более-менее живым), находится здесь — в этом замкнутом пространстве, окутанном мёртвыми тенями и зыбким полусумраком моего хронического безумия.

Я постоянно думаю об этом месте, если нахожусь в другой части дома. Бесконечно сюда тянусь и физически, и ментально. И кажется, так оно и есть. Нахожусь здесь круглые сутки всегда! Рядом с Сэрче, рядом со своей любимой добычей — послушной игрушкой, не отпуская её от себя и из себя ни на секунду. Не позволяя ей больше самой сбегать от меня в недосягаемые параллели глубокой прострации. Заставляя постоянно смотреть мне в глаза, держаться за мой цепкий взгляд, чувствовать всё, что я с ней делаю и что хочу сделать, соприкасаясь с моим сумасшествием и отравляясь моим ядом час за часом, день за днём.

Очередной протяжный стон-всхлип из твоих растёртых мною губок — кипящим выстрелом в мою голову и по всем эрогенным точкам одновременно. Член в твоей пиздёнке, кажется, самопроизвольно содрогается от ответного спазма чистейшей похоти, и я вгоняю его в тебя до упора, по самые яйца, лишь ненадолго приостанавливаясь, чтобы прочувствовать со звериным упоением, как по моей мошонке стекает ещё одна сочная капля наших смешанных соков. Я тоже успел за прошедшую вечность данной сессии пару раз кончить и в тебя, и на тебя, дурея от наших запахов и, кажется, не в состоянии избавиться от преследующего меня перевозбуждения вообще никак.

Возможно, вначале на мне что-то и было одето, но только не сейчас. Сейчас я, как и ты, полностью обнажён и не только телом. Этот ритуал требует абсолютной первозданной наготы от обоих. Дьявол, насилующий, растлевающий и поглощающий своим безумием свою любимую жертву. Взмыленный до лоснящегося блеска и покрывающий собой полностью не менее мокрое тело стонущей под ним грешницы. Или святой грешницы. Умоляющей своими всхлипами и несдержанными криками о неведомой мне пощаде и милосердии. И конечно же я им всем внимаю. Усиливаю толчки членом, растирая им влагалище Сэрче ещё интенсивнее и заставляя её содрогаться-трястись подо мной ещё ощутимее. Заставляя буквально умирать от неведомого ей ранее блаженства и аморальной похоти.

Да, это наше спасение. Её и моё. Единственное, что ещё удерживает в этом грёбаном мире и не позволяет свихнуться окончательно, разве что только от испытываемых ощущений и ненормального возбуждения. И неважно чем оно подпитывается или с чего начинается. Нестерпимо долгой прелюдией или же последующим актом изощрённого насилия.

Сегодня были игры со свечами. Это я ещё помню, потому что в воздухе до сих пор стоит запах расплавленного воска. Им частично залит и осыпан стол. И я очень долго, специально долго “срезал” его с кожи Сэрче одним из своих ножей. Потом, возможно (вернее, скорей всего), я буду просматривать эти кадры снова и снова за своим ноутом в кабинете, когда уйду отсюда. А пока… главная кульминационная часть нашей совместной пытки. Дьявольский ритуал приношения любимой жертвы на алтарь моим изголодавшимся шайтанам. Я её трахаю. Снова и снова. То ускоряя-усиливая удары, то замедляясь до очень чувственных и намеренно неспешных скольжений внутри и поверх.

Тебя опять лихорадит подо мной, когда я начинаю вводить залупу не до конца, растирая ребристую стеночку вагины с самой чувствительной там точкой неглубокими, но частыми толчками. Твои стоны учащаются, тело трясётся мелкой дрожью от судорожных приступов приближающегося оргазма. Взгляд плывёт и будто пытается высвободиться из мёртвой хватки моих безжалостных глаз. Но я не отпускаю. Ни физически, ни ментально. Ловлю каждый твой немощный вдох-выдох, стон и вскрик. Каждую судорогу и сжатие воспалённого влагалища. Напряжение и кратковременное расслабление горящего в раскалённом коконе нашей единой похоти тела.

Когда вижу и чувствую, что ты уже на пределе, только тогда углубляю удары. Член скользит, как по маслу, без какого-либо сопротивления с твоей стороны. Ты хочешь этого. Тебя уже ведёт по этой тонкой грани, между настоящим безумием и его лайтовой версией. В какой-то момент всё стирается и сливается в одну лишь точку нарастающего взрыва. Я тоже уже практически не чувствую, где ты, а где я. Где мои ощущения, а где твои. Наши нервы переплелись и спаялись в общий организм — жуткий, демонический, не способный существовать где-либо ещё, кроме нашего личного ада. Поэтому я и не могу тебя сейчас отпустить. Разжать своих объятий. Перестать вжиматься и тереться о твоё тело своим. Перестать тебя ТАК чувствовать. ВСЮ! До самой последней клеточки и надрывного удара сердца. Ты всё, во что я сейчас погружён с головой, что заставляет мою кровь циркулировать и заводить до предела мою собственную сердечную мышцу. Заставляет чувствовать меня живым, на вершине мире, в эпицентре моей проклятой вселенной…

Если отпущу, разожму пальцы, прерву наше извращённое соитие, тогда всё. Смерть! Для обоих. Без возможности возврата…

Поэтому я и не останавливаюсь, даже когда тебя выгибает подо мной. Даже когда мне сносит крышу и накрывает частичной контузией от затяжного оргазма — нашего единого оргазма. Не могу!

Никогда! Слышишь? Я БОЛЬШЕ НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ОТПУЩУ! Ты больше никогда от меня не сбежишь!.. Заебу до смерти, перегрызу зубами сонную артерию, вырву голыми руками сердце, но не дам тебе этого снова повторить! НИКОГДА БОЛЬШЕ!..

Я не знаю, как долго это делал. Кажется, действительно целую вечность. А потом столько же пытался остыть или насытиться переживаемыми отголосками пульсирующего в нервах во всём теле наркотического угара. Сжимал твоё обессиленное тельце в своих жадных объятиях, слушал твою сладкую дрожь, сбившееся пока дыхание. И не отпускал. Ни на миг. Вдыхая твой пьянящий запах и пьянея сам только от одной мысли, что всё это по-настоящему. Что ты действительно здесь, в моих руках. Я тебя нашёл. И украл у всего мира. Ты теперь только моя. МОЯ…

***

Думаете, безумец понимает, что он сумасшедший? Ошибаетесь. Потому что мы все сумасшедшие, просто не каждый это осознаёт или догадывается. Нам ломают психику ещё с рождения. Единственное, уровень сумасшествия может быть разным. У кого-то крыша более сильно сдвинута, у кого-то не столь заметно, но мы абсолютно все не способны воспринимать окружающий нас мир правильно. Смотреть на него чистым и ничем незамутнённым взглядом.

Более того. Нам нравится это чувство. Ощущать себя безумцами от некоторых экстремальных вещей. Погружаться в бездну этих ненормальных ощущений, которые водят нас по грани, и которые заставляют нас чувствовать живыми. Ведь куда лучше сходить с ума от любимого наркотика, чем от жестоких реалий нашей грёбаной жизни.

Видимо, поэтому я пытался создать свою собственную действительность. Наш оторванный от всего внешнего мира мирок. Там, где будем только мы вдвоём. Вернее, там, где у тебя буду только я. И чтобы я стал его жизненно важным для тебя элементом — средоточием всего твоего существования. Чтобы, просыпаясь и засыпая, ты сразу же начинала думать обо мне. Чтобы ждала и молилась на моё возвращение, как на спасительное пришествие пророка Мухаммеда. И чтобы я постоянно был в твоей голове, под твоей кожей — в твоих нервах и чувствах… как и ты в моих…

Удивительно, как я раньше жил без всего этого. Без возможности тебя купать, ухаживать за тобой, кормить, расчёсывать, петь на ночь колыбельные… Без возможности быть с тобою рядом постоянно, все двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю… Ведь только это не позволяло мне сойти с ума окончательно. Как и удержать тебя подле себя навсегда, спрятав от всего и вся. Но только не от себя…

— Dandini Dandini Danalı Bebek

Mini Mini Elleri Kınalı Bebek

Annesi Babası Çok Sever

Uyur Büyür Nazlı Bebek[1]

Повторяя этот бесконечный ритуал снова и снова. Не глядя на часы, не имея никакого представления, какое сейчас время суток. Просто забирая тебя совершенно обессилившую на руки, чтобы унести в обустроенный для тебя угол сессионной. А там снова прикрепить к твоему ошейнику конец недлинной цепи, зафиксировав её небольшим подвесным замком. И не потому, что я якобы боюсь твоей очередной попытки сбежать, а потому что так надо. Таковы мои правила, которые мы обязаны с тобой теперь выполнять на постоянной основе.

И только после этого я укладываю тебя к себе на бёдра и начинаю тихонечко укачивать. Осторожно поглаживать ладонями и расслабленными пальцами твои ещё влажные после купания волосы. Скользить губами по закрытым векам, ласкать ими по переносице и прохладному лбу, нашёптывая не совсем созвучным для пения голосом слова колыбельной, которую я когда-то, очень давно пытался напевать годовалому Эмину.

— Dandini dandini danadan

Bir ay doğmuş anadan

Kaçınmamış yaradan

Mevlâm korusun nazardan

Кажется, ты не хочешь засыпать, хотя и устала буквально до смерти. Вернее, не хочешь, чтобы я останавливался, а потом уходил, чтобы оставить здесь одну, наконец-то заснувшую глубоким и почти беспробудным сном. Мне всё-таки приходится это делать, подмешивать тебе в питьё и в еду небольшие дозы снотворного. Я не хочу, чтобы тебя мучали кошмары, и чтобы ты просыпалась от них в холодном поту посреди “ночи”. Хватит с тебя и тех, что преследуют “днём” в моём лице и в воспоминаниях.

— Что это?.. Откуда?.. — ты будто намерено выжидаешь, когда я допою, чтобы на последних секундах открыть глаза, приподнять ослабевшую ладошку и ткнуть пальчиком в медицинскую повязку на моей левой руке. — Это ты?.. Ты сделал?.. Сам?..

— Да… слегка поранился. Заживёт… не страшно…

И не так больно… Не настолько больно, когда я шепчу ей свои дурацкие оправдания хриплым голосом в висок, в который раз понимая, что пока ещё не готов её отпустить и уйти отсюда.

— Н-не… не надо!.. Не делай так больше!.. Я не… не хочу, чтобы ты это делал…

Сэрче закрывает глаза, потому что уже не может бороться с одолевающим её сном.

— По… обещай мне… чт… ты… не будешь так… делать… больше… Я… я тебе… запрещаю… так делать!..

Мои губы дрожат от несдержанной улыбки. Зарываюсь ими в волосы моей упрямой девочки, вдыхая глубже её головокружительный запах и зажмуриваясь ненадолго от раздирающего сердце и душу очередного приступа смертельной боли. И даже не сразу осознаю, как из глаз ей на макушку быстро сбегает пара юрких ручейков солёной влаги.

— Хорошо, Сэрче. Мой храбрый и не в меру отважный воробушек…

А потом снова начинаю её укачивать и тихо напевать. Но в этот раз, скорее, самому себе. Мне тоже нужно успокоиться. Усыпить на время ворочающегося с недовольным рычанием под кожей зверя. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на несколько минут, чтобы было можно отсюда уйти без фатальных для себя последствий. Вернуться наверх. Или, наоборот, спуститься ещё ниже. В чистилище или на очередной круг своего персонального ада. Там, где я уже не смогу себя контролировать. Точнее, контролировать эту грёбаную боль. Выпуская её адское пламя на волю, погружаясь полностью в её кипящую кислоту, пожирающую моё тело и разум несовместимыми с жизнью пытками. Задыхаясь от криков, срывая голос… царапая стены и… повторяя этот смертельный ритуал до бесконечности. По новому кругу. Раз за разом. Не останавливаясь до тех пор, пока не кончится в лёгких кислород, и я сам не отключусь от болевого шока…

Или не проснусь с тяжёлой головой, с болезненной ломотой в костях и мышцах во всём теле, трясущимся от воспалённой лихорадки мелкой дрожью. Так и не поняв… я спал до этого или же… нет?

____________________________

[1] Дандини Дандини Даналы Бебек

Мини Мини Эллери Кыналы Бебек

Аннеси Бабасы Чок Север

Уюр Бююр Назлы

Дандини дандини данадан

Бир ай догмуш анадан

Качынмамыш ярадан

Мевлям корусун назардан —

турецкая колыбельная: 152e1bc

Дандини, дандини, ребёнок с телёнком

На маленьких ладошках ребёнка хна

Мама и папа очень любят его

А кроткий малыш спит и подрастает

Дандини, дандини, данадан

Мама родила луну

Творец превосходно сотворил младенца

Боже, сохрани его от сглаза!