ГЛАВА 19

Впервые за все это время Мирослава спала спокойно и ее не мучали кошмары.

Северин несколько раз возвращался в номер, подходил к кровати и прислушивался к едва слышному дыханию девушки. Во сне черты ее лица расслабилось, утратили присущее им выражение настороженности и недоверия. Русые волосы разметались пышным облаком по подушке… Во сне она была похожа на ангела.

На ангела, который спит с большим пальцем во рту.

В очередной раз Северин замер над ней, борясь с противоречивыми чувствами. Хотелось протянуть руку, отвести с ее лица пряди волос, упавшие на щеку, осторожно коснуться губами чуть подсвеченной румянцем скулы…

Но другая, темная сторона, которую олицетворял его зверь, жаждала совершенно иного. Она жаждала обладать этим телом, а не любоваться им.

Коротко выдохнув, он покинул номер.

Парни доставили его байк, найденный на месте нападения на Ершова. Игорь все еще оставался в Кожевичах, оправлялся от ран. Он уже пришел в себя, смог вернуться в человеческую ипостась и связаться со своим альфой. Северин почти пропустил это событие мимо ушей. Перед глазами стояла только она — Мирослава. Точнее, ее маленькая, пепельного окраса волчица, такая, какой ее видел внутренний его волк.

Ему необходимо было что-то сделать с этой одержимостью. Вырвать образ девушки из своего сознания, освободиться от ее чар. Но пока он ощущал ее аромат, наваждение продолжало следовать за ним по пятам.

Было три часа ночи, когда он оседлал поцарапанный «Кавасаки». Провел рукой по баку, на котором остались заметные вмятины. Встреча с Владом дорого обошлась не только Ершову, но и мотоциклу. Левый бок «Кавасаки» был содран почти подчистую, даже кожаное сиденье и то пострадало. Но двигатель работал, колеса были целыми, а руль по-прежнему слушался ездока. Что еще было нужно?

Заурчал мотор. Северин потянулся до хруста, предвкушая ночную гонку.

— Бежишь? — раздался за его спиной понимающий голос Бориса.

— Не бегу, — Северин оглянулся, бросил на Арсеньева хмурый взгляд. — Просто хочу побыть один.

— Я бы тоже сбежал, — хмыкнул тот. — Женщины это хорошо… Время от времени. Но иногда их присутствие сводит с ума.

И он многозначительно указал на один из номеров, где все еще, несмотря на глубокую ночь, горели окна и раздавались приглушенные голоса.

— Анджей? — Северин понимающе усмехнулся. — Ну и пара ему досталась. Мало того, что человек, так еще и с характером. Долго же ему придется ее укрощать.

— Или ей его. Они стоят друг друга.

— Как ты и Марго?

Арсеньев завел глаза к небу и шумно выдохнул:

— Женщины… Кто их поймет.

— Тому дадут «Нобелевку», — хмыкнул Северин, и «Кавасаки» плавно тронулся с места.

Через несколько минут он уже летел по ночному шоссе, подставляя лицо теплому ветру. Сверху светила луна — огромная, круглая, затмевающая даже звезды. Он увеличил скорость до предела, словно пытался обогнать собственную тень, следующую за ним по пятам. Но обогнать самого себя не мог, как и оторваться от тени.

Образ Мирославы не хотел его отпускать. Маленькая волчица плотно засела у него в голове, вытеснив оттуда другие мысли. Но он этого не хотел. У него было о ком подумать, о ком помнить и о ком тосковать.

Заложив крутой вираж, он развернул мотоцикл под визг тормозов. На асфальте остались следы от колес. Тряхнул головой.

Что происходит?!

В ночь, когда горела Малгожата, тоже было полнолуние, как и сейчас. Именно в такую тихую ночь погибла София. Он почувствовал ее смерть, хотя находился за сотни километров. Почувствовал ее, как удар под дых. Как падение в ледяную бездну. Как полное опустошение. На короткий миг в его глазах потемнело, а душа — если она была у него — душа рванулась прочь из тела. Как будто хотела удержать и вернуть ту, другую, что прощалась с жизнью, задыхаясь от дыма и гари.

Но он не успел.

София ушла, призывая его. Он слышал, как она звала, умоляла прийти. Они были истинной парой и чувствовали друг друга на расстоянии, порой, испытывая сильные эмоции, могли даже читать мысли друг друга. И несколько километров не было преградой для них.

А когда ее не стало, в нем словно что-то умерло. Ушло вслед за ней.

Лугару не верили ни в загробную жизнь, ни в реинкарнацию. Не исповедовали ни одной из человеческих религий. Они знали одно — умирая, ты исчезаешь из этого мира, не оставляя после себя ничего. Ни бессмертной души, ни призрака. Только тело, которое положат в яму и забросают землей. Из праха ты вышел — в прах и вернешься. И когда не стало Софии, Северину некому было молиться, некого поминать. Он остался один на один с этой болью.

Наверное, в этом случае люди оказались умнее. Они строят храмы, чтят своих богов, не забывают умерших, не отпускают их, не пытаются стереть их из памяти. Лугару в этом смысле были подобны животным.

Потеряв самое дорогое, Северин утратил частичку себя. И желание жить. Наверное, так и сгинул бы, одичал, превратился в лесного хищника. Или нашел себе смерть под дулом охотничьего ружья. Но у судьбы, видимо, были на него свои планы.

Анджей Лауш нашел его. Заставил вернуться. Гервазе нужен был сильный альфа взамен убитого Ежи Бронича, а Северину — что-то, что помогло бы ему забыть. Но он не забыл. Время немного притупило боль утраты, но теперь, с появлением Мирославы, она вспыхнула снова.

И как сейчас он может думать о том, чтобы привести другую женщину в свой дом? Дом, который он строил для своей пары? Как он может желать другую женщину? Думать о том, чтобы она понесла от него? Ведь это София должна была подарить ему потомство, она должна была стать матерью его щенков.

Его прекрасная белая волчица, чистая, как только что выпавший снег…

Он любил ее до беспамятства. Так, как только может любить зверь свою самку. Свою единственную истинную пару, предназначенную ему самой природой.

Его любовь была прекрасной и правильной. Такой, которую ищут, о которой мечтают годами.

И он ее потерял.

В его доме до сих пор хранились ее вещи. Все то, что она оставила перед той злополучной поездкой к родителям. Несколько платьев, чулки, которые он обожал снимать с нее зубами, ее косметика, расческа из черепахового панциря, ручное зеркальце и шкатулка с украшениями, которые сам ей подарил. Все лежало в комнате, которой предстояло стать супружеской спальней.

Он помнил каждый день, каждый час, проведенный с ней. Как она выглядела в момент их знакомства. Аромат ее духов и аромат ее кожи, похожий на смесь жасмина и туберозы. Ее серебристый смех, открытый и искренний. Ее взгляд. Ее голос. Тепло ее тела. И то, как она стонала под ним, принимая его в себя…

А теперь?

Он собрался привести другую женщину в дом, который строил для своей пары. Первую женщину за все эти годы.

Женщину, которую он безумно хочет. Так сильно, что почти теряет рассудок.

Вот только эта женщина почти ребенок. И у нее своя боль.

Сможет ли он с этим справиться?

Северин не был в этом уверен.

А еще новости, которые передал ему Анджей. И эти поддельные документы, подписанные его собственной рукой. Сейчас Северин понимал, что никогда и в глаза их не видел. Нет, он что-то подписывал каждый раз, когда его секретарь, рыжеволосая Анна Ершова, приносила ему на подпись. Но если бы его спросили, помнит ли он содержимое тех бумаг, он бы не смог ответить. Потому что не помнил. Потому что в памяти был провал.

И с этим тоже предстояло разбираться ему самому.

— Да чтоб тебя! — зарычав, он ударил рукой по рулю. Резкая боль вернула в реальность.

Он огляделся. Луна спряталась за тучи, и дорогу освещали только фары мотоцикла. Часы показывали начало пятого.

Скоро рассвет. Пора возвращаться.

Ночная гонка не помогла. Не успокоила бурю, бушующую внутри. Не принесла покоя. Как он может думать о делах фирмы, если по-прежнему ощущает смятение и застарелую боль?

Ни отказаться от Мирославы, ни отпустить Софию он не мог. Чувствовал себя подлецом. Любя одну, безумно желал другую…

Сжав руки так, что острые когти вонзились в ладони, он зарычал. По коже промчалась рябь — предвестница оборота.

* * *

Проснувшись, Мирослава несколько минут лежала, вслушиваясь в тишину. За окнами было еще темно, но уже ощущался близкий рассвет. Девушка протянула руку, тронула пустующее место на кровати, и ее сердце кольнуло разочарование.

Он ушел.

Вчера она сделала глупость, пошла на поводу у инстинктов. Сама предложила ему себя. А он даже не взял ее, не воспользовался приглашением. Просто взял и ушел.

А ведь она уже была согласна на все…

Что он теперь будет думать о ней?

Румянец стыда жаркой волной залил ее щеки. Мирослава закрыла лицо руками. Господи, как же стыдно! Он делал с ней такое…

Перед глазами пронеслись картинки, от которых что-то сжалось внизу живота, а между бедер появилась уже знакомая влага.

Северин на коленях перед ней…

Северин, нависающий над ней…

Северин, ласкающий языком ее в самом интимном месте…

От таких воспоминаний захотелось с головой спрятаться под одеяло. И она это тут же сделала. Завернулась в него, как в кокон, отрезая себя от внешнего мира.

А потом Северин купал ее. Как ребенка!

Набрал воды с пенкой, опустил ее туда и мыл. Всю, с головы до ног махровой мочалкой. Тер с таким самозабвенным усердием, словно хотел смыть с нее не только грязь и пот, но и что-то еще.

Воспоминания о чужих руках? О чужом теле? О том, что она принадлежала другому?

Мирослава не хотела думать об этом. Она гнала от себя эти мысли, пыталась абстрагироваться от них. Но они упорно лезли ей в голову.

Почему он ушел? Почему не остался?

Что она сделала не так?

Глаза защипало от слез. Та половина кровати, которая оставалась пустой, теперь казалась холодной и неприветливой. Мирослава сжалась в комочек, подтянула колени к груди и обняла их руками. Хотелось плакать от обиды и собственной глупости. А еще сбежать на край света. Подальше от Северина. От его синих глаз и такой понимающей улыбки.

От его теплых, уверенных рук. От его сильного тела. Запаха. Голоса. Прикосновений.

Ничему ее жизнь не учит.

Мирослава выдохнула, толчками выпуская из себя воздух. Как бы она не пыталась себя обмануть, как бы не пыталась скрыть правду, но она сама во всем виновата.

Не послушалась родных, села в тот злополучный автобус. Завела разговор с незнакомцем, как коза на веревочке, пошла за ним, купившись на улыбку и показное радушие. А потом точно так же доверилась Северину.

И? Что теперь? Он бросил ее! Просто взял и ушел.

Она заплакала. Почти беззвучно. Просто слезы полились из глаз сами собой, и не было сил остановить их.

Так и уснула снова. Не услышала, как скрипнула дверь, пропуская огромного серебристого волка. Не увидела, как хищник втянул носом воздух и подошел к кровати, осторожно цокая когтями по деревянному полу. Как заскулил, положив лобастую голову на край одеяла. Долго смотрел на спящую девушку, не мигая. А потом, словно приняв решение, вскочил на постель и улегся рядом.

Он принял решение. И не собирался его менять.

Вот только сможет ли его человеческая половина согласиться с этим решением?

Волку было плевать. Его вел первородный инстинкт, и этот инстинкт говорил только одно: прошлое не вернуть, и не надо пытаться. Когда-то он был счастлив с другой женщиной, но потерял ее. Теперь же судьба дала ему новый шанс, и зверь не собирался его упускать.

Эта серая волчица нуждается в нем. В его внимании и опеке. В его заботе. Ей нужен сильный и властный самец, который сможет заставить ее выйти из того кокона, в котором она пребывала.

Да, он сделает это сразу, как только они прибудут в Гервазу. Позовет ее снова, и на этот раз будет звать до тех пор, пока не услышит ответ. Он больше не даст ей возможности прятаться от него.

Он хочет ее увидеть воочию. Такую, как видит внутренним зрением. Маленькую, еще не утратившую щенячьей пушистости, с милой наивной мордочкой и острыми ушками. Хочет увидеть, как она в первый раз неуверенно встанет на лапы. Как задрожит, втягивая в себя его запах. Как покорно примет его покровительство, а потом будет бежать с ним бок о бок по лесной чаще, наслаждаясь своим новым телом.

Он будет учить ее различать запахи и следы, выслеживать и загонять добычу, обходить браконьерские ловушки. Он станет ее защитником и опорой. Ее самцом. Там, в лесной чаще, он сделает эту волчицу своей…