ГЛАВА 23

Эта внезапная вспышка ярости ее испугала до нервной дрожи. И первой реакцией было — бежать! Бежать отсюда как можно дальше. Не видеть его. Не слышать его голоса. Не чувствовать на себе его обжигающий взгляд. Бежать так далеко, чтобы он никогда не смог ее отыскать.

Он явно что-то прочитал в ее глазах, потому что глухо рыкнул:

— Не дури! Даже не думай об этом!

Она стояла в трех шагах от него, кусая губы, и ее сердце билось так бешено, словно хотело выскочить из груди. Горло стиснуло от обиды. Черт возьми, да что она сделала, чтобы так набрасываться на нее?!

— Мира, послушай, я еще раз прошу у тебя прощения за несдержанность. Обещаю, это не повторится. Ты мне веришь? Мира, кивни, пожалуйста, если поняла.

Она инстинктивно моргнула, и с ресниц на щеки упали две слезы.

— О, черт! — Северин шагнул, было, к ней, но замер на полушаге, остановленный ее взглядом. Поднял руки, показывая пустые ладони. — Наверно, мне лучше уйти. Пойду, прогуляюсь. Заодно закажу нам обед.

Она молча наблюдала, как он подходит к дверям, открывает, переступает через порог. Такой сдержанный, хладнокровный, будто это не он минуту назад набросился на нее, рыча от гнева.

В последний момент он все-таки обернулся.

— Мира, только очень прошу, не делай глупостей, — произнес странным бесцветным голосом. — Я знаю, что виноват, но рассчитываю на твой здравый смысл. В моем доме ты в безопасности. Завтра все желающие побороться за тебя внесут свои имена в список претендентов. И если кто-то из них придется тебе по душе…

Не договорив, он резко развернулся и захлопнул за собой дверь. До девушки донесся грохот, будто кто-то отбросил с пути мешавшую мебель, и громкая ругань.

Северин снова сбежал.

Кажется, это начинало входить у него в привычку.

Несколько минут Мира продолжала стоять посреди комнаты, сжав кулаки и уставившись пустым взглядом на дверь. Потом, рвано выдохнув, огляделась. Надо было что-то решать. Северин ее напугал, но она не почувствовала от него реальной угрозы. Скорее, он сам не ожидал от себя такой вспышки гнева. Гораздо важнее было другое. Причина, по которой он так разгневался.

Та комната. Двуспальная кровать. Женские вещи… Кому они принадлежат?

У Мирославы была на уме только одна кандидатура. Анна.

Недаром же та сказала: «столько лет вместе», как будто намекала на связь с Северином. На интимную связь.

И если эти вещи в закрытой комнате принадлежат именно Анне, какие шансы у нее, Мирославы, бороться против нее? И есть ли они вообще?

Девушка подошла к зеркальному шкафу, с дотошной придирчивостью вгляделась в свое отражение.

Да, черт возьми, она той Анне и в подметки не годится! Но…неужели так просто сдастся? Неужели так просто отдаст сопернице мужчину, к которому неравнодушна?

Лгать самой себе Мира не собиралась. Она влюбилась в него. Влюбилась, как последняя дура. И теперь пришло время сделать окончательный выбор. Вот только ей хотелось, чтобы он тоже сделал свой выбор и выбрал ее.

Не нужно было быть слишком умной, чтобы сопоставить факты и сделать выводы. Лугару могут иметь потомство только от истинной пары. У Северина ее нет. Но есть она, Мирослава, которая может понести от любого из лугару. И это делает ее в его глазах необычайно ценной. И есть еще некая женщина, с которой он жил все это время. Двуспальная кровать неоднозначно говорила о том, что спали они там вместе.

И еще этот дурацкий список претендентов, о котором упомянул Северин. Зачем он вспомнил о нем? Чтобы сделать больнее? Напомнить, что она всего лишь омега — желанная игрушка для любого самца?

Как бы ни так!

Зарычав, Мирослава ударила в зеркало кулаком. Ударила со всей силы, так, что от места удара в разные стороны разлетелись мелкие трещины, похожие на паутину. Ладонь засаднило. Но легкая боль встряхнула, привела в чувство, заставила мыслить рационально.

Девушка взглянула на руку. Слизнула выступившую кровь. Черт, порезалась…

Бросила на покалеченный шкаф ненавидящий взгляд. Ее отражение теперь было разбито на сотни кусочков. Сотни маленьких мирослав смотрели на нее из осколков. Зато чувство мстительного удовлетворения сменило обиду и гнев.

Вот так. Она больше не будет плыть по течению и покорно принимать удары судьбы. У нее тоже есть гордость, есть чувства и есть желания. Почему она не должна бороться за них?

Эта Анна думает, что Северин уже принадлежит ей? Тешит себя надеждой, что Мирослава всего лишь мелкая досада в их с Северином идиллии? Да не дождутся! Она, Мирослава, докажет им всем, что может быть лучше этой гламурной сучки!

И начнет это делать прямо сейчас!

* * *

Стук в дверь заставил отложить кровожадные планы. Стучали не в комнату, звук доносился откуда-то из глубины дома. От входных дверей.

Удивленная Мирослава притихла.

Кто бы это мог быть? Северин ничего не сказал насчет того, кому можно открывать двери, а кому нет. Черт, вот куда он ушел?!

Стук не прекращался, будто незваный гость точно знал, что в доме кто-то есть.

Что ж, делать нечего. Придется хоть глянуть, кто там такой настырный…

Девушка выскользнула из комнаты. Первое, что бросилось ей в глаза — развороченный стеллаж, еще недавно стоявший коридор. Как будто кто-то схватил его за одну из полок, дернул, и тот послушно упал на пол. Глиняные, фарфоровые, стеклянные и бронзовые статуэтки, украшавшие его полки, валялись по всему полу.

Мирослава, нагнувшись, подобрала одну. Это оказалась потемневшая от времени бронзовая волчица с увеличенными сосцами, под которой на подставке лежали два человеческих младенца. Зажав статуэтку в кулаке, девушка поспешила к дверям.

Ни «глазка», ни цепочки… Черт, а стоит ли открывать? Может, это небезопасно?

Из-за двери просачивался аромат знакомых духов, смешанный с запахами свежеприготовленной пищи. Рот Мирославы молниеносно заполнился слюной. Желудок умоляюще взвыл.

— Эй! Мира, я чую, что ты там. Открывай, я тебя не съем, обещаю, — к стуку присоединился ироничный женский голос.

Голос Анны.

Ну вот, кажется, на ловца и зверь бежит.

Мирослава выдохнула, расправила плечи и постаралась придать лицу независимое выражение. После чего повернула замок и распахнула дверь.

— Долго же ты, я устала держать эти пакеты! — Анна тут же всунула ей в руки пару увесистых бумажных пакетов, от которых поднимался аппетитный запах, и прошла в дом. — Ну, чего встала? Пошли на кухню, разбирать это богатство.

Мирослава сглотнула слюну.

Анна, как и пару часов назад, выглядела просто великолепно. Только теперь песочное платье сменилось на белую блузку с кружевным жабо и узкую юбку-карандаш. На ногах — лакированные туфли-лодочки, волосы уложены в изящный пучок на затылке, и только один рыжий локон, будто случайно выбившийся из прически, вьется воль шеи, подчеркивая ее белизну.

— Эм-м… я не знаю, где кухня, — выдавила девушка, обескураженная блеском и наглостью гостьи.

— О, как? — та вздернула идеальную бровь и окинула соперницу снисходительным взглядом. — Он даже кухню тебе не показал? Впрочем, ничего удивительного.

Хотя, нет, эта простушка ей точно не соперница. Их даже сравнивать нельзя. Этот заморыш нужен Северину только ради потомства. Иначе, он бы и не глянул в ее сторону. Уж Анна в этом точно уверена. Достаточно только вспомнить, как выглядела София.

— Идем, — она развернулась и, плавно покачивая бедрами, направилась вдоль по коридору. — Северин просил тебя накормить и сводить погулять.

Мирослава застыла, глядя на ее упругий, обтянутый дорогой материей зад.

Накормить и сводить гулять? Кого? Ее? Как собачонку?

В правую ладонь впилось что-то острое. Девушка поморщилась и глянула на свои руки. Левая все еще удерживала пакеты с едой, а правая продолжала сжимать статуэтку с волчицей.

Волчица. Вот кем она должна стать, чтобы ее наконец-то начали принимать всерьез. И Сев, и эта Анна. И все остальные. Как равную. Без этой унизительной снисходительности.

Жаль только, она уже один раз попыталась, и у нее ничего не вышло…

— Ой, ты поранилась? — Анна потянула носом. — Я чувствую кровь. Какая ты неловкая. Идем, на кухне должны быть салфетки, приложишь.

Голос Анны заставил вздрогнуть. Гостья вела себя по-хозяйски, не церемонясь. Прошла по коридору, толкнула двустворчатую застекленную дверь. Так, словно в этом доме ей был знаком каждый угол. Словно она здесь жила.

Мирослава, скрипнув зубами, вошла в помещение вслед за ней. Оказалось, это и есть столовая, и она примыкала к кухне. Рабочая зона была отделена барной стойкой, а перед ней на небольшом подиуме находился огромный стол, увенчанный столешницей из черного стекла, и двадцать стульев с резными ножками.

— На, приложи это, а то все здесь испачкаешь кровью, — Анна кинула ей пару бумажных салфеток. — Мы не держим аптечки в домах, так что пластырь ты здесь вряд ли найдешь. У нас такие царапины затягиваются моментально. Но ты же полукровка. У тебя человеческая регенерация, — она говорила это таким тоном, будто считала Мирославу смертельно больной. Безнадежной. — Приложила? Теперь выкладывай упаковки на стол, только аккуратно, они картонные. А я пойду, чайник поставлю, — Анна кивнула в сторону кухни.

Едва она отвернулась, Мира с глухой яростью шлепнула пакеты на стол. В душе клокотали досада и раздражение. Появилось желание выпустить когти и вцепиться в идеально уложенную прическу незваной гости. Мира даже ощутила знакомое покалывание в пальцах. Покалывание, которое начало медленно распространяться вверх по рукам, пока не достигло груди, где разлилось по всему телу волной тепла. Пульс участился, дыхание тоже. На виске запульсировала жилка, отдаваясь в голове колокольным звоном. А еще на шее и лбу выступил пот, холодный и липкий.

Задыхаясь, Мира уперлась руками в стол. В черной стеклянной поверхности отразилось ее лицо. Хмурое, злое, в ореоле растрепанных волос. Да уж, такая красавица как приснится… Не мудрено, что Сев снова сбежал.

Мирослава скорчила себе рожу. И вздрогнула, услышав противный царапающий звук. Ее глаза округлились от изумления: из-под серебристо-туманных искорок, покрывающих пальцы, выглядывали острые волчьи когти, и от этих когтей по гладкой поверхности стола пролегли глубокие царапины.

Ойкнув, Мира спрятала руки за спину.

Вернулась Анна, неся в руках стопку тарелок, накрытых салфетками. Кивнула в сторону барной стойки:

— Иди, возьми там вилки для нас. Заодно чай зальешь. Чайник уже закипел, чашки рядом с ним на столе.

Мира медленно выдохнула и боком прошла мимо нее, молясь, чтобы та ничего не заметила. Подошла к стойке, взяла в руки чайник. Две прозрачные чашки уже стояли, ожидая ее. Ароматная пирамидка с засушенным каркаде, пара кубиков сахара — оставалось только залить кипятком.

Анна уже отвернулась. Сморщив изящный носик, рыжеволосая гостья начала выкладывать из пакетов готовые блюда, запечатанные в бумажные коробки.

— Знаешь, — заговорила она доверительным тоном, — я ведь в этом доме почти своя, все здесь знаю. Так что, если что, не стесняйся, спрашивай. Все покажу, расскажу.

Чайник дрогнул в руках Мирославы. Девушка остолбенела.

Значит, она не ошиблась… Значит, в той комнате, действительно, вещи Анны? Иначе, почему она говорит, что в этом доме почти своя? Она живет здесь или только приходит?

Струйка кипятка наполнила чашку и перелилась через край.

— Ты часто бываешь здесь? — Мирослава надеялась, что голос не дрогнул.

Анна спрятала торжествующую улыбку. Повернулась к сопернице.

— Да, — произнесла снисходительным тоном, — практически каждый день.

Этой дурочке не стоит знать, что сегодня Анна переступила порог этого дома впервые за последние пять лет. И если Северин об этом узнает, то будет серьезно зол. Ну и пусть. Ему давно пора встряхнуться и открыть глаза, а не жить воспоминаниями. А этой малолетке нужно указать ее место. Пусть знает, что она здесь только для одного. Приносить альфе здоровых щенков!

— Ой, ты разлила чай. Заснула, что ли? — губы Анны дрогнули, расплываясь в приторно-вежливой улыбке. — Давай помогу. Какая ты неловкая.

Она подхватила чашки и вернулась к столу, оставив Миру вытирать лужу. Слава богу, ничего не заметила. Девушка с облегчением выдохнула, почувствовав, что покалывание в пальцах исчезло так же внезапно, как и появилось. Не хватило сил для оборота? Или она просто сумела взять себя в руки? Мирослава не знала.

Через несколько минут они уже сидели за столом друг против друга. Роскошная, элегантная Анна, в которой все, начиная от прически и заканчивая носками лакированных туфель, казалось идеальным, и Мирослава. На фоне гостьи она выглядела убого, и отрицать это было бессмысленно. Не удивительно, что Северин каждый раз от нее сбегает.

— Жалко мне тебя, — Анна неожиданно отложила вилку и взглянула на Миру. — Ни друзей, ни родных… Как думаешь жить? Надеешься, что сможешь стать парой альфе?

— А почему бы и нет? — Мирослава уставилась на ее холеные пальцы с идеально подточенными ногтями. На одном из пальцев сверкал перстень с рубином.

— Да, я Северина прекрасно понимаю. Пережить такую утрату… Остаться без пары… Потерять возможность обзавестись потомством…

Мирославу кинуло в жар.

— Без пары? — переспросила она хриплым голосом. Пища стала поперек горла сухим, колючим комком. Дрожащей рукой девушка взяла чашку с чаем, отхлебнула и поперхнулась.

Пока она кашляла, Анна наблюдала за ней с тонкой улыбкой. Потом подала салфетку и продолжила:

— Да, а ты разве не знала? Он не сказал? Бедняжка, это подло с его стороны.

— Не сказал о чем?

— О Софии. София Легранж, его истинная пара. Настоящая красавица была. Натуральная серебристо-пепельная блондинка, такая, как на обложке журнала. Северин на нее надышаться не мог. Он и дом-то этот построил для нее и по ее эскизам.

Анна откинулась на спинку стула и махнула рукой, обводя пространство вокруг себя:

— Это все выбирала она. Этот стол, стулья, даже чашку, из которой ты пьешь. Здесь все пропитано ее присутствием. Столько лет прошло, а она будто живая. Кажется, сейчас раздадутся ее шаги, и она войдет в эти двери.

Мирослава невольно вздрогнула и отставила чашку. Перевела взгляд на двери. Но за рифленым стеклом не было никого.

— Что с ней случилось? — рискнула она.

— Очень трагическая история, — Анна печально вздохнула, от чего белая ткань на секунду обтянула ее грудь, подчеркивая высоту и пышность бюста. — Северин потерял ее несколько лет назад, она погибла в пожаре. И он почувствовал ее смерть так, будто горел вместе с ней. Это очень повлияло на его психику. Он даже ушел в леса, почти одичал, когда альфа Малгожаты нашел его и заставил вернуться. И ты знаешь, — она чуть подалась вперед и понизила голос, придавая ему сочувственный тон, — он ведь до сих пор ее любит. Тоскует. Не может забыть. До сих пор хранит ее вещи.

— Ее вещи? — Мирослава не могла поверить своим ушам. Ей хотелось закричать, что все это ложь, что Анна все выдумала. Но перед глазами снова стала картина, увиденная в окне. Белая кровать. Белое покрывало. И женское платье, разложенное так, будто хозяйка собиралась вот-вот надеть его и отправиться на прогулку.

У нее потемнело в глазах.

— Да, — Анна покачала головой и задумчиво обвела пальцем ободок своей чашки. — Даже не представляю, как вы будете жить здесь втроем.

— Втроем? — выдохнула Мирослава, нервно теребя под столом подол футболки. И сама не заметила, как ее пальцы опять трансформировались, выпуская на волю когти.

— Втроем. Ты, он и София. Он ведь до сих пор бредит ею. Ты не сможешь ее заменить.

Сейчас бы исчезнуть, провалиться сквозь землю, не слышать этих слов, не знать этой правды. Но голос Анны продолжал звучать в столовой, будто набат. Она говорила и говорила, во всех подробностях описывая, как Северин ухаживал за Софией, как боготворил ее, как безумно страдал, когда потерял ее.

У Мирославы в ушах зашумела кровь, голова наполнилась гулом. Слабая дрожь прокатилась по телу, забирая последние силы. Захотелось закрыть глаза, заткнуть уши. Закричать, перекрывая этот отвратительный снисходительно-сочувственный голос.

Но рассудок продолжал хладнокровно отмечать каждое слово:

— Бедная девочка. Если надеешься, что он однажды полюбит тебя, то забудь. Ты омега. И нужна только для одного. Чтобы рожать.

Неожиданно Анна вытерла губы, бросила салфетку на стол и поднялась.

— Да ты ешь, а то остывает, — сказала, кивая на полные тарелки. — А я пойду, у меня еще много дел в офисе. Северин очень строгий начальник. И да, не говори ему, что я рассказала тебе о Софии. Ему это вряд ли понравится. А я просто хотела по-дружески предупредить. Ну, знаешь, — она пошевелила пальцами, и ее перстень снова сверкнул, — женская солидарность и все такое… Кстати, если хочешь, сходим потом погулять. Тебе не мешало бы поправить прическу.