ГЛАВА 24

Это было больно. Очень больно. А еще мерзко. Мирославе казалось, будто ее выкупали в грязи, и даже сейчас, после ухода Анны, эта грязь продолжает стекать по ее телу омерзительными потеками. Ей казалось, что она даже слышит запах этой грязи. Запах обиды, предательства и разбитой мечты.

Она готова была бороться за Северина, бороться с Анной. С живой Анной, которой можно вцепиться в волосы, можно устроить скандал, можно выгнать из дома, в конце концов. Но как бороться с той, которая даже через пять лет после смерти продолжает жить в сердце мужчины?

Как бороться с призраком, чье присутствие пропитало стены этого дома? С призраком, который молчаливой тенью маячит за каждой дверью, за каждым углом, в каждой комнате?

Теперь, оставшись одна, Мирослава не могла избавиться от ощущения, что дух мертвой Софии наблюдает за ней. И от этого ощущения у нее на коже дыбом встали все волоски, а желудок сжался от страха.

Захотелось выскочить на улицу, вдохнуть свежий воздух, увидеть солнце. Она даже подошла к входным дверям, взялась за ручку. Но в последний момент передумала. Ведь на улице будет еще страшнее. Где-то там бродит Влад. А еще сотни таких же, как он, для кого она желанная добыча.

Лучше не выходить, не испытывать судьбу. В доме альфы она в относительной безопасности.

Уже вечерело. Северин все не возвращался. Мирослава успела полежать в ванной, мечтая напиться и ни о чем не думать. Побродить по дому, найти гостиную с огромным плазменным экраном на пол стены. Пощелкать пультом, бесцельно переключая каналы. Изучить в кухню и заглянуть в холодильник. Отыскать вакуумную упаковку поп-корна, бросить ее в микроволновку, а потом вернуться к телевизору, поедая сладкие кукурузные хлопья.

Еще пару часов она лежала на полу перед экраном, пытаясь вникнуть в смысл фильма. Шла какая-то мелодрама. Актеры играли из рук вон плохо, главная героиня была настоящей истеричкой, а у героя прослеживался комплекс неполноценности. Не выдержав, Мирослава перевернулась на спину и уставилась в двухуровневый потолок. Но и там не нашла ответа.

Сбежать сейчас было бы проще всего. От себя, от проблем. От Северина. Наверное, так и стоило сделать. Или завтра, когда ей принесут список желающих за нее побороться, просто сделать свой выбор. Выбрать другого. Пусть тогда альфа помучается.

Хотя, чего ему мучиться? Он с легкостью разорвет любого соперника. Мира еще не забыла, каким громадным был его волк.

Но она не хотела бежать. Все ее существо протестовало против этой мысли. Разум отказывался ее обсуждать, сердце сжималось, стоило только подумать об этом.

Она хотела остаться здесь, с ним. Но осознание того, что для него она просто омега, убивало ее.

Что нужно сделать, чтобы он увидел ее? Увидел не просто как тело, которое хочет. Увидел именно ее, Миру, такую, как она есть? С открытым сердцем и чистой душой, готовую любить его и мечтающую, чтобы он тоже ее полюбил… хоть чуть-чуть.

Кажется, завтра должна быть большая охота. Мира знала, что это такое. Знала, потому что мама в детстве рассказывала ей кое-что, вот только тогда эти истории звучали, как сказки. Она и не думала, что однажды это все станет правдой.

Значит, завтра весь поселок, все его жители, кроме калек и детей, соберутся по приказу своего альфы в заранее выбранном месте. И там по его приказу все они примут звериную ипостась. А потом начнется охота.

Кого они будут гнать? Лося? Дикого кабана? Медведя?

Мирослава не знала, какие дикие звери водятся в этих лесах. Зато знала другое: мама говорила, что стаю всегда ведет альфа. Самый крупный и самый сильный самец, способный отдавать приказы на расстоянии без единого звука. И рядом с ним, бок о бок, всегда бежит его самка. Его пара.

А если пары нет, то одна из сильнейших волчиц.

И потом, утолив звериный азарт, насытившись плотью загнанной дичи, волки уходят в лес, чтобы спариться. Для кого-то это случайный секс без обязательств, для кого-то начало любви…

И кто же будет рядом с альфой в этот момент?

Воображение услужливо подсунуло красочную картинку: лесная полянка, покрытая изумрудной травой, и в этой траве в любовном объятии сплелись два обнаженных тела.

Он и она.

Северин и Анна.

Анна и Северин…

Зарычав, Мирослава вскочила на ноги. Ярость захлестнула ее обжигающей волной, заставляя все тело вспыхнуть серебристыми искрами. Их было так много, что они полностью покрыли открытые участки кожи и начали сливаться вместе, образуя полупрозрачный туман. Легкое покалывание перешло в жжение, которое все возрастало, пока, наконец, Мирослава не рухнула на колени.

Боль была адской. Такой, что ее едва не вырвало на ковер. Закрыв рот руками, чуть слышно поскуливая, она каталась по полу, мечтая, чтобы ее сознание смилостивилось и отключилось.

Тело плавилось и текло, суставы выкручивались под невообразимым углом, кости изменяли форму, укорачивались, утолщались…

Острая боль пронзила позвоночник, ударила в голову. Мирослава с ужасом ощутила, как изменяется форма ее черепа и лица. Увидела серую шерсть, пробивавшуюся сквозь кожу. Увидела, как ее руки превращаются в волчьи лапы.

Ее все-таки вырвало…

— Мира? О, боже! — встревоженный голос ворвался в сознание. Она почувствовала на себе знакомые руки. — Девочка моя, я здесь, я рядом. Не бойся, я больше не оставлю тебя. Вот так, дыши, милая, дыши, как я учил…

Северин вернулся. Он здесь. Он больше не сердится на нее.

Она с облегчением выдохнула и закрыла глаза.

* * *

Северин хотел одного: отвлечься. Забыть и о Мире, и о Софии, выбросить их обеих из головы, заполнить свой разум какими-нибудь другими мыслями. Не мучиться от осознания того, что совершает предательство по отношению к своей паре. Мира, сама того не ведая, нарушила границы дозволенного. Границы, в которые он сам себя заточил.

Закрытая комната. Супружеская спальня. Его и Софии. Кровать, на которой он ее любил. Ее платье, которое она сама, своими руками там разложила перед тем роковым отъездом. Косметика, наспех вытряхнутая из сумочки…

Он помнил, как она любила сидеть на этой кровати, сложив по-турецки ноги, и краситься, держа в одной руке маленькое зеркало на длинной ручке. Это зеркальце тоже лежало там, среди тюбиков ее помад и духов. И Северину казалось, будто атласное покрывало на кровати все еще хранит вмятину от ее тела.

С того момента, как он вернулся к нормальной — если это можно было так назвать — жизни, никто, кроме него, не заходил в эту комнату. Никто не касался тех вещей, не перекладывал их, не стряхивал пыль. Хотя, пыли там не было. Удивительно, но даже она обходила стороной вещи Софии.

И вот теперь Мирослава посмела спросить, чьи это вещи. Такой невинный вопрос, но какую же бурю он в нем поднял. В первый момент все, что он почувствовал — это агрессия. Схватить за руку безмозглую девчонку и выставить за дверь. Или закрыть в комнате, чтобы не смела шататься по его дому. По их с Софией дому! Чтобы не смела совать свой нос туда, куда ей не следует.

Но уже в следующую секунду он сам опешил от своей злости. Чего взъелся? Разве девочка виновата, что он столько лет живет с этой болью. Разве ее вина, что он до сих пор не может оставить Софию в покое? Ее тело давно превратилось в прах, а он по-прежнему бредит ею. Ему нужно лечиться — и Мирослава здесь ни при чем.

Он ушел, оставив ее одну в доме. Сбежал, раздираемый противоречиями. Его мир пошатнулся, прежние правила больше не действовали, и ему было нужно придумать другие.

Ноги сами понесли в офис. Здесь он надеялся найти себе занятие, которое поможет отвлечься. Увидев Анну, приказал ей заказать в кафе обед и накормить Мирославу. Помнил, что девочка ничего не ела после приезда. Анна вызвалась показать ей местные достопримечательности и познакомить со своими подругами. Что ж, Мире было бы неплохо с кем-нибудь подружиться. Ей нужно общение, нужно выбираться из той скорлупы, в которой она пребывала.

Северин согласился. В конце концов, Анну тоже нужно было сейчас держать под контролем, пока ее вина, или невинность, не будут доказаны. И меньше всего Северин хотел, чтобы она начала что-то подозревать. Анна была неплохой девушкой и опытным секретарем, он не хотел обвинять ее голословно. К тому же знал, что она к нему неравнодушна. Но ей, как и всем остальным волчицам Гервазы, ничего не светило. Разве что одноразовый секс. Но заводить интрижку со своей служащей, а тем более сестрой друга, Северин не собирался.

Когда Анна ушла, он развалился в кресле с бокалом коньяка, обдумывая завтрашнюю охоту. Взгляд случайно упал на черную кожаную папку, лежавшую на столе. Папка носила на себе запах Рома. Северин притянул ее к себе, открыл, выложил на стол несколько скрепленных листов, заполненных мелким печатным текстом. Брови лугару медленно приподнялись, когда он вчитался в первые строчки. Судя по всему, его верный бета времени зря не терял, а пока его вожак рефлексировал, пытаясь ужиться со своими тараканами, собирал досье на Мирославу.

Оперативно.

Итак, Воронцова Мирослава Валерьевна, девяносто шестого года рождения и до недавнего времени жительница села Артемовка Запорожской области. С первой страницы досье смотрела ее фотография. Русая коса через плечо, прямая челка, ямочки на щеках. Чуть насмешливая улыбка и искорки в глазах. Так вот, какая она была, его Мира.

Веселая, беззаботная… Счастливая.

Руки сами сжались в кулаки, сминая бумагу. Северин зашипел, выпуская воздух сквозь стиснутые челюсти. Захотелось вернуться в тот момент, когда Ром его остановил, и добить Влада. Выпустить клыки, сжать мощные звериные челюсти на его шее и вырвать глотку ко всем чертям. А потом отшвырнуть мертвое тело, будто ненужный хлам.

Тогда Ром остановил, сказал, что хватит. Влад и так был еле живой. Точнее, оборотень, в ипостаси которого он тогда пребывал. С переломанным хребтом и отнявшимися ногами. Лежал, скрючившись, и харкал кровью от того, что сломанные ребра пробили легкое. Человек бы умер. Но Влад был не человек. Северин знал, что тот до утра восстановится достаточно, чтобы уползти в свою берлогу, где бы она ни находилась. Просто ухватил его за шкирку, чуть приподнял и процедил в самое ухо:

— Чтоб я больше духу твоего не видел рядом с девчонкой. Ты понял?

Тот только сплюнул кровавую пену.

А теперь Северин снова переживал весь тот спектр эмоций, бурливший в нем в тот момент.

Достав новенький телефон, набрал Рома. Тот откликнулся после второго гудка:

— Альфа, случилось что?

— Зайди в офис, нужно поговорить.

Через пятнадцать минут они уже вдвоем разглядывали бумаги.

— Получается, девочка родилась не в Украине. Республика Коми. Родители работали в заповеднике на лосеферме.

— Интересно… Мать из местных лугару?

— Скорее всего. Там есть несколько поселений. Живут обособлено, с людьми контактируют мало, предпочитают уединение. В отличие от нас, ни с каким бизнесом не связаны. Занимаются в основном заповедником, некоторые держат зверофермы. А отец, судя по всему, из Запорожья. Человек. Думаю, они уехали оттуда сразу, как только поняли, что она омега. Хотелось бы знать, что с ними потом случилось.

— Кажется, девочка что-то упоминала об их гибели. Но подробностей не называла.

— Это тоже нужно узнать. Но осторожно, не хочу давить на нее. Видимо, придется тебе все-таки ехать туда и самому все разузнать.

— Как скажете, альфа.

— В общем так, — закончив изучение досье, Северин откинулся на спинку кресла, — после охоты отправишься в Запорожье. Это даже не обсуждается.

Неожиданно какое-то смутное ощущение заставило его замолчать. Ощущение надвигающейся опасности.

Все чувства моментально обострились, шерстинки на спине стали дыбом, на руках вспыхнули искры — предвестницы оборота.

— Что происходит? — Ром подался вперед, впиваясь взглядом в лицо своего альфы.

— Мира. С ней что-то не так.

Сорвавшись с места так, что кресло отлетело в сторону, Северин выскочил из кабинета. Навстречу ему по коридору шла Анна. Он даже не заметил ее. Промчался мимо, едва не задев плечом, толкнул входные двери, вылетел на улицу. Замер, жадно вдыхая вечерний воздух. На улице было уже темно.

Сколько же времени он провел в офисе? Несколько часов? Чем все это время была занята Мира? Сидела одна в чужом доме… В доме, где ее так неприветливо приняли, хотя обещали защиту.

— Альфа, у нас проблемы? — Ром, как всегда, поспешил вслед за ним.

— Мира, — воздух с хрипом вырывался из его рта. — Ей нужна моя помощь.

Как он учуял ее состояние? Почему? Не было времени ломать голову над этим вопросом. Его девочке нужна была помощь. Немедля!

Случайные прохожие шарахались в стороны от высокого широкоплечего мужчины, который бежал по улице, будто подросток, наплевав на чужие взгляды. Жители Гервазы останавливались, узнав своего альфу, обменивались недоуменными взглядами. Куда это он? Но спросить его самого не решались, уж слишком страшным было выражение на его лице. Выражение отчаянной решимости.

Наконец, он рванул дверь своего дома, влетел в коридор.

— Мира!!! — его крик сотряс стены, ударился о них и повис камнем в напряженной тишине.

Где-то раздавались едва слышные голоса. Музыка. Это работал телевизор.

А еще все его тело буквально содрогнулось от ощущения боли. Выматывающей, вытягивающей жилы, ломающей кости. И безмолвного крика.

Это был крик волчицы, той самой, что сидела, замурованная, в подсознании Мирославы. И сейчас она призывала на помощь.

Он нашел ее в зале. Маленькую, беспомощную, сжавшуюся в комок и тихо подвывающую. Оборот шел полным ходом, но человеческих сил не хватало, чтобы полностью пройти перерождение. Трансформация вытягивала слишком много энергии. Но достаточно было только одного взгляда, чтобы понять: остановить запущенный процесс уже невозможно. Это все, конец, она умрет, так и не обратившись до конца.

Умрет, если он сейчас же что-то не сделает!

Взвыв, будто раненый зверь, Северин схватил ее на руки. Мирослава дрожала, все ее изломанное тело покрывали клочки редкой шерсти, голова и лицо представляли собой ужасающую смесь волчьих и человеческих черт. Челюсть выдвинулась, заострилась, прорезались звериные клыки. Грудь то вздымалась, то опадала, легкие с трудом гнали воздух, но в подернутых туманом глазах светился человеческий рассудок. Боль. Отчаяние. Надежда. И радость. Робкая радость от того, что он пришел.

Много позже Северин пытался понять, что же им тогда двигало? Разум? Инстинкты? Или это так подействовал ее взгляд? Он не мог понять. Но уже через секунду его собственные клыки выдвинулись, руки, превращаясь в волчьи лапы, зафиксировали девушку, не позволяя ей дергаться, и он с утробным рыком впился ей в шею. В то местечко возле ключицы, от которого так сладостно пахло и которое так манило его все это время.

Замер, погружая клыки в ее плоть. Содрогнулся всем телом, как только первая капля крови попала ему на язык. Выгнулся, чувствуя, как ослепительное пламя затуманивает рассудок, отключает все мысли, выпуская на волю древнейший инстинкт.

Моя! МОЯ!!! Только моя! — билось в такт его сердцу, в такт толчкам ее крови, наполнявшим его рот.

С этим невозможно было поспорить. Да и стоило ли?

Зверь вырвался на свободу, круша преграды, так усердно возводимые человеком. Что ему людская мораль, что людские законы? Он живет по своим. Он нашел свою самку и пометил ее.