ГЛАВА 25

Мира очнулась глубокой ночью в своей кровати. Открыла глаза, вгляделась в кромешную тьму.

Нет, не кромешную. Рядом с кроватью на тумбочке горел тусклый ночник.

Девушка потянулась, ощущая необычайную легкость во всем теле. Каждая мышца, каждая жилка словно пели, рвались вперед, требовали движения. Захотелось откинуть одеяло, вскочить на ноги и сделать по комнате несколько танцевальных па… Что это с ней?

Слабое жжение в районе ключицы заставило недоуменно нахмуриться. Она коснулась пальцами места дискомфорта, нажала. Оно отозвалось тупой болью. Будто застарелый синяк.

Ударилась? Надо бы пойти посмотреть.

Свесила ноги с кровати, собираясь встать — и замерла. Воспоминания нахлынули горячей волной, поднимая дыбом все волоски.

Северин. Он пришел! Он был здесь, с ней, помогал, когда ей было так больно, что она готова была лезть на стенку. Он унял эту боль, дал силы.

А потом? Что было потом? Почему она не помнит, как оказалась в своей постели и почему в таком виде?

Мирослава с недоумением глянула на серую футболку, в которую была одета. Футболка явно принадлежала Севу. Чистая, пахнущая свежестью, но при этом носящая на себе едва ощутимый аромат альфы. Он ее переодел?

Задохнувшись от стыда и волнения, стиснула ноги. О, нет, трусики, вроде, на месте… Или это не те трусики?

Коснулась рукой волос. Влажные. Он опять ее мыл? Господи, чем же она занималась, если не помнит?

Сердце сжалось, сладко заныло. Появилось желание сейчас же пойти, отыскать его, убедиться, что он еще здесь. Никуда не ушел, не оставил ее. Что он рядом.

Мирослава осторожно встала с кровати. Поджала пальчики, ожидая, что пол будет прохладным. Но с удивлением поняла, что не чувствует холода. Наоборот, из глубины тела поднимался странный, незнакомый жар, постепенно наполняющий ее изнутри, как пустой сосуд. Она открыла дверь комнаты, выскользнула в коридор. Остановилась, прислушиваясь к тишине.

Он был здесь. Она его чувствовала. Ощущала каждой клеточкой своего тела. Его запах витал в коридоре, мельчайшими частичками оседая на стенах.

Увидеть его. Прижаться. Почувствовать тепло и мощь его тела. Почувствовать на себе его руки.

От этих мыслей она задрожала. Новое, еще не знакомое ей существо просыпалось внутри, поднимало голову. Смотрело в темноту и втягивало в себя воздух. Пробовало делать шаги.

Северин! Он нужен был ей. Сейчас же.

Мирослава вернулась в комнату. Здесь его запах был сильнее, видимо, он несколько часов провел рядом с ней. Эта мысль заставила ее улыбнуться. Ноги сами понесли к балконной двери, на террасу.

Здесь царила ночная прохлада и доносилось стрекотанье цикад. В просторные окна террасы заглядывала луна, освещая каждую деталь, и запах Северина здесь был сильнее, насыщеннее. Он вел за собой. Мирослава поддалась порыву, шагнула за ним, забывая, что ей запрещено сюда выходить.

Несколько мелких шажков — и она уже стоит у другой балконной двери. Той самой, что ведет в закрытую комнату.

Комнату Софии.

Он был там. Она увидела его через окно. Сидел на полу, прислонившись спиной к кровати и низко опустив голову. Неподвижно, беззвучно. Будто спал.

Мира выдохнула, чувствуя, как вместе с воздухом из легких уходит что-то еще. Ее радость? Надежда? Она все-таки оказалась слабее, чем думала. Ей не удержать его, не стоит даже пытаться. Кто она для него? Всего лишь маленькая омега. Никчемное невзрачное существо, полукровка, не способная обернуться.

Кулаки сжались так, что ногти вошли в ладонь. Не ногти — когти. Боль заставила встряхнуться, прийти в себя. Жжение на ключице усилилось. Появилось желание почесать это место.

Девушка колебалась. Уйти, сделать вид, что ничего не было? И тогда на завтрашней охоте Северин будет с другой, а она сама так и останется никчемой, у которой только одно достоинство — приносить потомство.

Или сделать шаг вперед? Переступить через свой страх, сомнения, опасения. Сделать выбор.

Нужно было на что-то решаться…

Она не успела. Северин пошевелился. Поднял голову и его взгляд впился в окно, за которым, озаренная лунным светом, была хорошо видна застывшая женская фигурка.

Мирослава!

Он чертыхнулся.

Что нужно этой несносной девчонке? Разве он не сидел рядом с ней половину ночи, выхаживая после тяжелого оборота? Его волк хотел лишь одного: пометить маленькую омегу, овладеть ею быстро, жарко и ненасытно, прямо там, в зале, едва она полностью обернулась после его укуса. Он хотел подмять ее под себя, войти в сладко пахнущее лоно, услышать, как она поскуливает, отдаваясь. Как двигается под ним. Вместе с ним. А потом излиться, чувствуя, как его тугая струя наполняет ее, и, если повезет, ощутить, как меняется ее аура, как зарождается новая жизнь.

Но вместо этого он был вынужден схватить своего зверя за шкирку. Посадить под замок. Пойти против своей второй половины.

Борьба с самим собой отняла много сил. А нужно было еще заставить девочку принять человеческий облик. Ее волчица оказалась такой, как он себе ее представлял. Маленькой, пушистой, серо-пепельного окраса. Ее шерсть была густой и мягкой, хвост — коротким, а мордочка еще не утратила щенячьих черт. Да и ростом она оказалась помельче чистокровных лугару. Всего лишь размером с большую собаку.

Он помнил, как подхватил на руки ее тело. Как колотилось ее сердечко и лихорадочно ходили бока. Помнил, как нес ее в ванну, как положил на дно, заткнул пробкой слив и включил прохладную воду. И как она скулила, когда под действием воды мышечный спазм стал отступать и начался обратный процесс трансформации. Он даже помнил крупные горошины слез, катившиеся из ее глаз.

И снова беспомощная обнаженная Мира была в его руках. И снова он имел возможность взять ее… Но не стал. Достал одну из своих футболок, нашел среди вещей девушки чистые трусики, переодел Миру и уложил в кровать. А потом еще несколько часов просидел рядом, борясь со своим внутренним зверем.

Когда опасность отступила и стало ясно, что девушка просто спит, он вышел из ее комнаты и взял в баре бутылку виски. Ноги сами несли его по давно заученному пути. Сначала своя холостяцкая спальня, потом балкон, терраса. Комната Софии. Комната, которой так и не суждено было стать супружеской спальней.

Ему нужно было расслабиться, сбросить напряжение, в котором он пребывал последние сутки. И он решил, что лучший способ это напиться.

София бы его поняла. Он был в этом уверен.

И вот теперь несносная девчонка стоит там, посреди террасы, и смотрит на него через это чертово окно с таким выражением на лице, будто увидела привидение!

Он скривился, откидывая ногой пустую бутылку. Запах алкоголя ударил в нос, заставил фыркнуть. Маленьким девочкам нельзя бродить без спроса по логову большого серого волка. Может случиться всякое…

* * *

Когда он вышел, первым порывом Мирославы было бежать. Но она не смогла сделать и шагу. Ноги налились свинцом, приросли к полу. Дыхание оборвалось, застряло в горле куском стекла. Она могла только не мигая смотреть, как он приближается к ней. Такой большой, такой сильный.

Такой чужой.

Не ее.

— Ты почему не спишь? — спросил, не дойдя до нее двух шагов.

Запах алкоголя заставил ее поморщиться. Она не любила пьяных. Презирала, испытывала к ним чувство брезгливости. Откуда-то появилось желание ударить Сева, задеть, оскорбить, сделать ему больно. Так больно, чтобы он, наконец, открыл глаза и почувствовал ту боль, которая не давала покоя ей.

— Жалеешь себя или ее? — вместо ответа девушка кивнула в сторону запретной комнаты.

— Что? — ему показалось, что он ослышался. — Что ты сказала?

— Я спросила, кого ты жалеешь, себя или ее? — жестко, почти чеканя каждое слово, повторила она. — Себя, ведь так? Большой грозный альфа жалеет себя, как маленький мальчик.

Мира сама не поняла, как посмела сказать такое. Как только духу хватило! Но в тот момент она была слишком зла, чтобы думать, что говорит.

— Да что ты понимаешь! — взревел он, но не двинулся с места, как и она. Только глаза засверкали от скрытого бешенства. — Ты хоть можешь представить, каково это, терять близких? Когда чувствуешь их боль, как свою, а потом живешь с этой болью?

— Могу, — она хладнокровно пожала плечами.

Их взгляды скрестились. Маленькая, хрупкая омега против огромного альфы. И выдержала, не отступила. Потому что тоже носила в себе боль утраты и знала, каково это каждое утро просыпаться с ощущением пустоты и думать, когда же прекратится это никчемное существование.

— Можешь? — буквально прошипел Северин, сжимая кулаки. — Что ты можешь?

— Мои родители погибли в автокатастрофе. Сгорели живьем в своей машине, потому что заклинило дверцы. И я была там вместе с ними. Мама закрыла меня собой. Это меня спасло.

Она сказала это так просто, так спокойно, почти без эмоций, что он опешил. Отступил на шаг, выпуская сквозь сжатые зубы застрявший в груди воздух.

— Прости.

Это все, что сумел сказать.

— Я никому не говорила об этом, — она опустила голову и глянула на свои руки. — Думала, мне все приснилось. Боялась, что примут за сумасшедшую. Но тогда, в машине, я видела, как начала изменяться мама. Как ее кожа начала источать сияние. Это ведь моя мама была одной из вас, ведь так?

— Да…

— Она могла бы нас всех спасти. Меня и папу, если бы успела обернуться. Но не успела, — Мирослава вздохнула. — Все произошло слишком быстро. Почти мгновенно.

Она старалась бодриться, старалась держать себя в руках, но не вышло. Две слезы сорвались с ресниц и потекли вниз по щекам, оставляя блестящие дорожки.

— Мира, пожалуйста, не надо.

— Не надо чего? — она резко вскинула голову, уставилась на него так сердито, словно собиралась ударить. — Жалеть себя? Ну, ты же жалеешь! А мне что, нельзя?

— Мира, становись…

Но ее уже невозможно было остановить. Она слишком долго все это носила в себе, ни с кем не делясь, и сегодня плотину прорвало.

— Они погибли из-за меня. Если бы не я, если бы я в тот день не упала с велосипеда и не сломала ногу, они бы не сели в эту чертову машину. Не поехали к врачу. И остались бы живы! Я столько лет жила с ощущением вины. Умом понимала, что не виновата, но сердце говорило обратное. Столько раз плакала по ночам. Просила, чтобы мама меня забрала. Два года пролежала в ожоговом центре, перенесла шестьдесят операций. Теперь понимаю, была бы простым человеком, то на всю жизнь остались бы шрамы. А так волчья кровь помогла. Все заросло без единой отметины. А потом столько лет боялась кому-то признаться в том, что увидела тогда, в машине. Только однажды бабушке. И она так переволновалась, что получила инфаркт! Она схватилась за сердце, упала и лежала на полу, а я не знала, что делать. Мне было так страшно, что я просто забилась под кровать и ревела, пока со двора не вернулся дед. Я думала, что убила ее своими словами.

— Боже.

Северин подался вперед, испытывая непреодолимое желание обнять девушку, прижать к себе, стереть все эти воспоминания. И не только эти. У Миры накопилось слишком много воспоминаний, о которых ей стоило бы забыть.

— Я столько лет жила с этим. А ты спрашиваешь, что я могу знать?! Да, наверное, уж побольше твоего. И сейчас я точно знаю, что ты сидишь там и напиваешься не потому, что горюешь о ней, а потому что жалеешь себя! Ей-то уже все равно, а вот ты остался один, без нее. И тебе себя жалко!

Лучше б она промолчала. Лучше бы не сказала эти слова. Обвинить альфу в слабости было ее фатальной ошибкой.

Но слова были сказаны. Они сорвались в запале с ее языка, ударили, разбивая тот невидимый барьер, который Северин с таким усердием возводил между собой и внешним миром. И этот барьер рухнул, разлетелся на куски, оставляя Миру один на один с разъяренным мужчиной.

— Ну, все, — он в одно мгновение оказался так близко, что она почувствовала тепло его тела и вздрогнула. — Допрыгалась!

Руки — горячие, голодные, жадные — обхватили ее за плечи, не давая сбежать. Пальцы скользнули вдоль горла, задержались там, где волк оставил брачную метку. Поднялись выше, сомкнулись на подбородке, заставляя запрокинуть лицо. И Мира увидела, как глаза Северина, наполненные пугающей бездной, приближаются к ней. Становятся просто огромными, заслоняют весь мир…

А потом этот мир исчез. Потому что ее дрожащий рот накрыли его сухие и твердые губы.

Мира задрожала. Пол под ногами качнулся, поехал куда-то вбок, грозясь опрокинуть ее на себя. Но сильные руки не дали упасть. Удержали, подхватили, прижали сильнее. И Мира услышала, как у самой ее груди в бешеном ритме бьется сердце Северина.

Не было больше маленькой, слабой, испуганной девочки. Была только волчица — сильная, смелая — заявившая права на своего волка. В глубине души она все еще продолжала бояться и сомневаться, и, наверное, отступила бы, если б он ее сейчас оттолкнул.

Не оттолкнул. С низким стоном впился ей в губы, заставляя их раскрыться, будто бутон цветка. Пил сладость ее рта, наслаждаясь ею, желая проникнуть глубже, получить больше, выпить ее всю, до дна. И когда она вдруг ответила, робко шевельнув губами, он остолбенел на секунду, не веря своим ощущениям. А в следующий момент она уже была у него на руках.

Мира даже не заметила, как они оказались в спальне. В его спальне! Только вздрогнула, когда коснулась спиной прохладных простыней. Комната тонула в полумраке, а перед глазами сверкали и кружились в хороводе яркие звездочки.

Она выдохнула, размыкая губы, впуская его язык. Зажмурилась и тут же потянулась навстречу, оплетая несмелыми руками его шею. Все мысли вылетели из головы. Страх, сомнения, стыд — ничего не осталось. Только ощущение его губ и его рук на ее теле. Еще никто никогда не целовал ее так жадно, так ненасытно, но вместе с тем нежно. Его кубы словно клеймили ее каленым железом, говоря: ты моя! Его язык исследовал ее, изучал, покорял, завоевывал. Она и представить себе не могла, что это может быть так… восхитительно.

На секунду он оторвался от нее, приподнялся, удерживая свой вес на вытянутых руках. Его мышцы гудели от напряжения, волосы отливали тусклым серебром, а в глазах светился такой отчаянный голод, что Мира невольно задрожала.

— Я не сделаю тебе больно, — услышала она хриплый шепот. — Только не бойся.

Она боялась. Очень. Но еще больше хотела быть с ним, довериться его рукам и забыть о собственном страхе. И потому сама потянулась к его губам.

Северин застонал. Он хотел быть нежным с ней, но зверь чувствовал метку, и это заставляло его рваться с цепи. Волк уже считал Миру своей. Своей самкой, своей парой, своей добычей. Он хотел только одного: сорвать эти ненужные тряпки, добраться до ее тела и погрузиться в него.

Мирослава оплела его, будто лоза. Прижалась так крепко, словно боялась, что он исчезнет. Северин слышал ее прерывистое дыхание, ощущал, как колотится ее сердечко, видел, как она изумленно распахнула глаза, когда он со стоном раздвинул бедрами ее ноги и потерся твердой плотью о ее промежность. И это стало последней каплей.

Мира мелко дрожала, когда его руки торопливо снимали с нее футболку. Не от холода и не от страха. От ожидания. Все тело покрылось щекочущими мурашками, стало чувствительным, словно один оголенный нерв. Северин приподнялся, становясь на колени между ее ног. Несколько секунд просто смотрел, лаская взглядом впалый живот, аккуратную грудь с затвердевшими сосками, темную впадинку пупка. Его рот наполнился голодной слюной. Кровь ударила в голову и зашумела, стоило только вообразить, как сейчас он прикоснется языком к твердой вишенке соска, как возьмет ее в рот, попробует на вкус…

А потом будет целовать и облизывать ее всю, как самый восхитительный деликатес. Пока она не начнет задыхаться от желания, пока сама не раздвинет ножки, не обнимет его ими за талию и не попросит, чтобы он взял ее…

Да, он хочет, чтобы она просила его. Сама.

У Миры кружилась голова, мысли разлетелись, будто вспугнутые воробьи. Она не могла сосредоточиться, не могла ни о чем думать, только чувствовала, что все ее тело пылает, точно в огне. Она даже не заметила, когда губы Северина проложили дорожку из поцелуев от уголка ее рта к плечу. Задержались там, пока его язык выводил сладостные круги на ключице, а потом скользнули ниже. Вскрикнула и выгнулась, когда его горячий рот накрыл ее сосок и сомкнулся, беря его в плен. Ее пальцы вцепились ему в волосы, зарылись в них, потянули. Он заурчал, будто большой недовольный зверь. Впрочем, он и был зверем.

Видения, которые преследовали его уже несколько дней, которые не давали спать по ночам, заставляли уходить в лес, избегать Мирославу — наконец-то стали реальностью. Он снова ощутил ее вкус. Снова мог беспрепятственно вдыхать ее аромат. И все, чего ему хотелось сейчас, это ощутить в ее аромате свой собственный запах.

Сколько раз он представлял, как сделает это. Как будет ласкать ее соски подушечками пальцев и языком. Как будет перекатывать их между зубами, играть с ее грудью. Он представлял, как они затвердеют для него, и гадал, какой у них вкус. Реальность превзошла все ожидания. Он не мог оторваться, не мог насытиться. Ему было мало ее вкуса и ее запаха. Мало ее груди. Хотелось еще.

С приглушенным рычанием он оторвался от Мирославы, положил руки ей на бедра и уверенным движением раздвинул ее ноги еще шире. Жаркая волна затопила девушку, когда она поняла, куда он смотрит. Он смотрел прямо на ее влажные трусики. Она чувствовала, что они влажные, и от его взгляда ей казалось, будто она буквально сочится сладкой влагой.

— Вот так, милая, — произнес он хриплым шепотом. Выпустил когти и одним движением превратил ее трусики в бесполезный клочок ткани. Небрежно отбросил в сторону. — Ты прекрасна.

Мирослава только пискнула, когда он обхватил пальцами ее лодыжки и заставил согнуть ноги в коленях, а потом, удерживая их руками, опустился лицом к промежности. Девушка задрожала. Появилось отчаянное желание оттолкнуть, свести ноги, но он не дал. Притянул ближе, заставляя полностью раскрыться для него. А потом она почувствовала его дыхание и прикосновение его языка.

Он слышал, как тяжело она дышит. Слышал, как метается по постели, чувствовал, как ее пальчики нервно мнут его плечи. Ее тело выгнулось дугой, бедра дернулись, подаваясь вперед. Она глухо, протяжно застонала, когда его язык скользнул по набухшим складочкам, прошелся по ним, пробуя на вкус, а потом коснулся самого чувствительного местечка.

Но сегодня он не собирался удовлетвориться лишь этим. Сегодня он собирался взять ее всю.

Когда она задрожала и вцепилась в него сильнее, он остановился, не давая ей кончить. Нет, малышка, сегодня все будет иначе. Игры закончились. Нельзя дразнить зверя дольше, чем он сам того пожелает.

— Сев! О, Сев!

Ему показалось, или она и вправду выдохнула его имя?

Оторвавшись, он взглянул на нее. Ее лицо раскраснелось, волосы разметались по подушке спутанными прядями, искусанные губы припухли, в глазах застыло странное выражение. Она словно не верила в то, что сейчас собиралась сделать.

— Пожалуйста, — выдохнула так тихо, что он почти не расслышал.

— Что «пожалуйста»? — его палец скользнул к ее входу, покружил вокруг клитора, задевая его.

Девушка дернулась и тихонько захныкала.

— Мира, — в его голосе снова появились властные нотки, но на этот раз они не пугали. На этот раз они заставили что-то сладко сжаться и запульсировать у нее между ног. — Я хочу, чтобы ты это сказала.

— Я не могу!

Она снова захныкала, когда он, уже настойчивее, стал ласкать ее киску.

— Можешь. Просто скажи.

— Нет!

— Да, Мира, да.

Его голос был тихим, властным, уверенным. Он точно знал, чего хочет.

Она боролась с ним, боролась с собой, боролась со своей волчицей, которая уже упала перед самцом на брюхо, раздвинула лапки и только призывно виляла хвостиком, говоря: вот она я, бери меня, я согласна. Нужно было сделать последний шаг.

— Ну, давай, девочка, ты же хочешь.

Она всхлипнула, когда его пальцы вошли в нее. Напряглась, ожидая боли, но ее не было. Очень нежно и осторожно он начал двигать пальцами в ее лоне, в то время как язык продолжал ласкать ее клитор. Возбуждение нарастало, превращалось в цунами, грозившее затопить ее с головой. Но каждый раз, как только оно достигало пика, Северин останавливался.

Наконец, она сорвалась.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — он услышал ее лихорадочный вскрик.

— Чего ты хочешь, Мира? Я хочу это услышать.

— Тебя! Я хочу тебя!

Она захныкала, вцепилась руками в его волосы, потянула к тому местечку, которое сейчас требовало его внимания. Но он удержал ее за запястья, отвел руки и прижал их к кровати.

— И?.. Договаривай, Мира.

— Возьми меня!

— Я не слышу слова «пожалуйста».

— Ну, пожалуйста!

— Вот так, детка. Теперь ты моя.

Отпустив ее, он рывком сорвал с себя рубашку, сбросил брюки и нижнее белье. Она не впервые видела его обнаженным, но каждый раз боялась смотреть. Боялась разглядывать, изучать. Вот и теперь зажмурилась.

— Мира, — позвал тихо, но властно, — посмотри на меня.

Вместо этого она отчаянно замотала головой. Северин выглядел слишком большим и слишком пугающим, когда вот так нависал над ней.

В тишине, нарушаемой лишь звуком их дыхания, раздался приглушенный смешок. Северин слегка наклонился, и Мира услышала его жаркий шепот над самым ухом:

— Девочка моя, тебе придется открыть свои глазки. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда я в тебя войду.

От его слов она на мгновение задохнулась, распахнула глаза и дернулась, собираясь скрестить ноги, но он не дал. Его ладони нежно, но уверенно удержали ее.

— Только не сегодня, — пробормотал он, ловя ее взгляд.

И она почувствовала, как он толкнулся бедрами. Как его член входит в нее, растягивая и заполняя.