ГЛАВА 10

Ночью разразилась гроза.

Пробегав несколько часов в звериной ипостаси, лугару вернулись в отель. Но Северин по-прежнему оставался на взводе. Бросался на всех, огрызался. В каждом, даже самом невинном слове и жесте видел личное оскорбление. В конце концов, едва не переругавшись со всей компанией, опять махнул в лес.

Точнее, лесом это трудно было назвать. Так, небольшой перелесок, не слишком густой, но достаточный, чтобы побегать, размять кости.

Серебристый волк радостно вырвался на свободу. Вдохнул свежий ночной воздух, пахнущий приближающейся грозой. Коротко взвыл. В ответ ему тут же раздалось далекое тявканье собак — истеричное, захлебывающееся визгом. Да, собаки его боялись, даже те, что были натасканы для охоты на волков, чувствовали — он намного сильнее.

Запахи леса окружили его, даря успокоение. Чуткий нюх уловил куропаток в траве, перепуганных зайцев, парочку лис. Что ж, ему есть чем заняться. Что угодно, лишь бы не думать о Мирославе.

Он рассчитывал, что охота и вкус дичи принесут ему облегчение. Но ошибся. Слишком сильно подсел на запах омеги, слишком долго думал о ней. Она превратилась в навязчивую идею не только для человека в нем, но и для волка.

Волк чувствовал в ней волчицу. Маленькую, слабую, забившуюся в самый темный угол сознания. Но она там была. И когда он учуял ее, то позвал, еще там, в гостинице. Она не ответила. Не услышала. Она слишком глубоко была спрятана.

А сегодня? Когда он, ведомый инстинктом, пришел к ней под окно и беззвучно позвал. Нет, он не услышал ответного зова, но Мирослава что-то почувствовала, он мог бы поклясться в этом! Иначе, почему она не спряталась в комнате, а шагнула к окну? Она почувствовала его зов!

Набегавшись, он вернулся к отелю. Нашел знакомый домик. Напротив крыльца, развалившись на траве, сидел Алекс. Серебристый волк остановился в пяти шагах, приподнял верхнюю губу, оголяя клыки, зарычал.

Алекс поднялся, стараясь не делать резких движений, медленно отошел. Понял — альфа на грани срыва.

Волк отфыркиваясь, улегся в траву. Его раздражал запах других лугару, забивавший аромат самой Мирославы.

Над крышей домика сверкнула молния, и вслед за ней раздался раскат грома. Волк навострил уши, вздыбил шерсть и вскочил. Застыл, вслушиваясь в шум дождя.

Нет, ему не показалось. Вот, опять. Тихий протяжный стон, будто сквозь зубы. Такой мучительный, полный скрытого ужаса.

Мирослава! Она одна, там, в этом номере. И она страдает!

Огромный зверь рванул к двери, заскулил, заскреб лапами, пытаясь проникнуть в дом. Но дверь была крепко заперта изнутри. Он отступил, метнулся к окну, встал передними лапами на подоконник и прижался мордой к стеклу.

В комнате горел слабый ночник. Он тусклым светом заливал кровать и девушку, метавшуюся в плену простыней. Бледная, растрепанная, с крепко сжатыми веками, Мирослава была похожа на призрака. Ее грудь судорожно вздымалась, с губ то и дело срывались тихие всхлипы, перемежающиеся стонами. Ей снился кошмар.

Северин боролся с собой. Его звериная половина хотела в прыжке выбить стекло, ворваться в комнату и забраться на кровать к Мирославе. Растянуться рядом с девушкой, прижаться к ней, поделиться частью своего тепла. Чтобы она перестала плакать во сне и метаться. И человек в нем медленно сдавал позиции, отступая под натиском инстинктов.

Наконец, когда над отелем прогремел второй раскат грома, волк глухо взвыл и заскреб в окно. Он больше не требовал. Он молил, чтобы его впустили.

* * *

Кровать казалась такой чужой, такой холодной, огромной. Мирослава сжалась в комочек, натянув одеяло до самого подбородка. Она никак не могла согреться. Тяжелые мысли долго не давали уснуть, а когда она, наконец-то забылась нервным, тревожным сном, то даже во сне не нашла облегчения.

Она снова была в том доме. Одна, привязанная к кровати за волосы. Плакала, пытаясь освободить косу из захвата стальных челюстей, и не могла. Коса была слишком толстой. Как же, ее гордость. Такие же роскошные волосы были у матери, до тех пор пока…

Нет, не думать об этом. Бороться. Попробовать повернуться вот так, еще немного. Она почти достала ее зубами. Сможет ли перегрызть? Ведь руками не разорвать плотно сплетенные волосы.

Волосы были грязными, сальными, они хранили на себе запах Его рук, ведь Он так часто играл с ними. Ему нравилось, когда она лежала обнаженная, дрожащая от страха, а Он рассыпал волосы по ее плечам, щекотал кончиками локонов ее грудь и соски. И смеялся. Тихим, надтреснутым смехом сумасшедшего.

Она знала, что Он безумен, почувствовала это в первый же день, когда Он, утолив свою похоть, долго втирал ей в живот свою сперму и бормотал что-то насчет того, что теперь она пахнет, как его пара. Тогда ее вырвало от отвращения.

Потом было очень много похожих дней. Он приходил, заставлял ее есть, потом обмывал, подставлял судно. Иногда накрывал простынкой, но чаще оставлял лежать голой. Садился рядом на стул, наблюдал, что-то говорил, спрашивал, но ответа не ждал. Точнее, ей разрешалось отвечать ему только «да». Стоило сказать «нет», «не надо», «я не хочу», как он тут же взрывался неконтролируемой злобой. Несколько раз набрасывался на нее в припадке ярости. Но пока она была покорной, он не терял головы.

Ему нравилось смотреть на нее, это было видно по безумному блеску в его глазах. Нравилось щипать и мять ее тело так, чтобы подолгу не сходили следы, нравилось брать ее сзади, поставив на четвереньки, задыхающуюся от боли и слез. Нравилось двигаться в ней, держа руками за горло. Она боялась, что однажды он перейдет черту и задушит ее. Но порой ей казалось, что это единственный способ спастись из этой тюрьмы.

И вот теперь Он ушел. Его нет. А она, имея свободные руки и ноги, не может освободиться!

Злость на себя, ненависть к своему мучителю, желание жить, стать свободной — все смешалось, придавая ей силы. Извернувшись, Мирослава ухватила косу ртом, почти у самого места пленения, и начала медленно перетирать зубами собственные волосы. Отдельные волосинки тут же попали на язык, вызывая рвотный рефлекс, но девушка, сплюнув их и отдышавшись, вернулась к своей работе. Шея заныла, мышцы спины скрутила судорога, но отступать она не желала. Единственный шанс на свободу. Она не может его упустить!

Ей показалась, что прошла вечность, прежде чем она, наконец, сумела освободиться. Волосы были безнадежно испорчены. Остатки косы, превратившиеся в измочаленный клок, с укоризной остались висеть на кровати. Голова болела, пульс скакал, как безумный, отдаваясь в висках набатом.

Судорожно выдохнув, Мирослава сползла с кровати, растянулась на деревянном полу. Ее тут же вырвало, и желудок сжал болезненный спазм.

Ничего, зато теперь она свободна… почти…

Нужно было сделать еще усилие. Уходить отсюда, пока Он не вернулся. Если Он придет и увидит, что она сумела освободиться, Его ярости не будет предела.

Мирослава с трудом поднялась на ноги. Они не желали ее держать. Пошатываясь, дошла до двери. Та оказалась запертой. Ну да, а как же иначе? Горький смех с ноткой безумства перешел в хриплый, надрывный кашель. Второй приступ рвоты заставил девушку согнуться пополам. Желудок уже был пустой. Рот наполнил горький вкус желчи.

Окно. Есть еще и окно. Словно в полубреду Мирослава уставилась на темный квадрат, занавешенный шторами.

Да, здесь ей повезло. Деревянные ставни закрывались на обычный крючок. Когда она распахнула их, за окном ее встретила темнота.

Мирослава вглядывалась в эту тьму, чувствуя, как обрывается сердце.

Нет, боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы это был не подвал! Сделай так, чтобы это окно вело наружу!

Сердце билось так громко, что она буквально слышала его стук. И этот стук заполнял ее уши, не давая возможности уловить другие звуки. Даже когда она, схватив ненавистное судно, разбила стекло, ей показалось, будто осколки беззвучно, как в немом кино, осыпались на пол.

Словно в исступлении, она продолжала бить по остаткам стекла до тех пор, пока не поняла, что ее лицо холодит ветерок. Теплый, свежий, наполненный ароматом ночного леса. И тут же словно лопнула пелена, отрезающая ее от внешнего мира. Комната наполнилась звуками. Вот стрекочут цикады, вот ухает филин, а это ветер шуршит в ветвях и колышет травы… А вот запищал комар…

Нет, она не оглохла, и не в подвале. И у нее есть возможность спастись!

Она больше не плакала. Сосредоточившись, собрав всю силу воли, которая еще оставалась в ней, она сделала отчаянный шаг. Забралась на подоконник и прыгнула вниз, даже не представляя, как далеко от земли…

Земля оказалась довольно близко. Но встретила неприветливо. Мирослава ударилась пятками и ладонями, сдирая кожу о камни. Упала на бок, всхлипнула, сжимаясь в комок.

Нет, нельзя останавливаться! Нужно идти!

С трудом поднялась на ноги. Оглянулась.

Небольшой деревянный дом, больше напоминавший сарай или сторожку, смотрел в ее сторону провалом единственного окна. И оттуда шел густой, удушающий смрад насилия и боли.

Холодный ужас охватил девушку. Она задрожала, стискивая руками исхудавшие плечи.

Нужно идти…

У стены дома, на полусгнившей скамье, валялись какие-то серые тряпки. Мирослава потянула одну за кончик. Кажется, это была футболка. Старая, выцветшая, вся в дырках. Зато она пахла пылью, дождем, гнилым деревом — чем угодно, только не Им.

Непослушными руками она натянула ее на себя.

А теперь прочь отсюда, прочь от этого дома. Куда угодно, только подальше…

Потому что Он здесь, Он рядом, Он идет по ее следам! Она чувствует Его запах, слышит Его шаги и дыхание, и от ужаса у нее подкашиваются ноги и кружится голова. Она ощущает на коже Его холодные липкие пальцы и слышит хриплый, безумный шепот: «Моя девочка… моя сладкая девочка… такая маленькая, такая покорная…»

И она кричит, срывая горло. Бьется, не желая возвращаться назад в темноту…

«Тише, это всего лишь сон!» — чей-то спокойный и властный голос ворвался в ее сознание, разбил завесу кошмара и заставил затихнуть.

Всхлипнув, Мирослава застыла. Поза была неудобной, суставы заныли, требуя пощады, но девушка не могла шевельнуться. Она боялась даже открыть глаза.

Что-то большое и мохнатое лежало рядом, прижимаясь к ней теплым боком. И это что-то дышало, потому что она чувствовала, как его бока поднимаются и опадают.

«Успокойся, тебя никто не обидит».

Ей показалось, что она сходит с ума, но нет, в ее голове явственно звучал тихий мужской голос, и этот голос уже был ей знаком. Северин!

Она распахнула глаза, собираясь вскочить с кровати, но только вздрогнула всем телом и вжалась в подушки.

Это был не Северин.

Это был огромный волк, покрытый жесткой серебристо-белой шерстью, и он смотрел на нее.

На секунду Мирославе показалось, что она все еще спит, и этот волк ей снится. Но когда он шевельнулся, сильнее прижимаясь к ней, она поняла, что это не сон.

— П… при-вет… — ее голос сильно дрожал, пересохшие губы не желали размыкаться. Горло до сих пор саднило от надрывного крика.

Волк вздохнул, глядя на нее с непонятной тоской, а потом лизнул в кисть, которая напряженно вцепилась в одеяло на груди. Язык у него был шершавый, горячий, и совсем не противный. Мирослава тихо выдохнула и почувствовала, как напряжение отступает.

Волк ткнулся носом ей в ладонь, словно прося о чем-то. Девушка медленно приподняла руку, и он тут же подлез под нее, всем своим видом выражая довольство. Пальцы Мирославы шевельнулись, пропуская между собой волчью шерсть. Она выглядела такой жесткой, такой колючей. А на ощупь оказалась мягкой и шелковистой. Закусив губу, девушка погладила волка.

Это безумие… Она лежит на кровати с огромным хищным зверем и гладит его. Разве она не должна сейчас визжать и бить его по морде подушкой? Кажется, сказка о Красной Шапочке принимает совсем другой оборот…

Тонкие пальцы девушки пробрались под пушистый подшерсток, скользнули вверх по волчьей шее, коснулись основания уха. Волк вздрогнул всем телом. Мирослава почувствовала, как его сердце забилось сильнее.

Он пришел сюда, потому что ей снился кошмар. Она была уверена в этом. Наверное, она кричала, и он услышал ее крики.

— Спасибо, — выдохнула она уже смелее.

Волк моргнул.

Он чувствовал маленькую запуганную волчицу, скрутившуюся в комочек на самом дне подсознания. Она лежала там, как в колодце, не видя света, одинокая и несчастная. А он смотрел в этот колодец, звал изо всех сил, но его зов уносило ветром. Он не мог до нее достучаться. Она была слишком далеко…

Что-то заставило его насторожиться.

Волк поднял голову, прислушиваясь к ночной тишине.

— Нет, подожди, — слабые женские руки скользнули, пытаясь удержаться на гладкой шерсти. — Пожалуйста…

Она хочет, чтобы он остался?

Волк положил голову набок.

— Мне страшно…

Она сказала это так тихо, почти беззвучно, словно боялась признаться.

Волк ее не пугал. Он был большим, надежным и теплым. Он смог согреть ее и прогнать кошмары. И, главное, рядом с ним она почувствовала себя в безопасности…

За окном громыхнуло. Мирослава вздрогнула всем телом.

Это не было похоже на раскат грома!

Тревожный красноватый свет залил комнату, и в следующую секунду ночную тишину взорвал пронзительный вой автомобильных сирен.

Волк мгновенно сорвался с кровати, в два прыжка достиг двери и с рычанием замер там, подняв дыбом шерсть. Оскалился, расставив мощные лапы.

В комнате стало светло, как днем. Мирослава вскочила, прижалась спиной к стене, стискивая на груди одеяло. Сердце грохотало, как сумасшедшее. Страх — нет, не страх, панический ужас — охватил ее ледяной волной. За окном что-то горело, отблеск пожара отражался на противоположной стене. С улицы неслись крики и ругань, хлопанье дверей, визг противоугонной сигнализации.

И кто-то страшный находился там, за дверью. Она ощутила его присутствие так, словно он уже вошел в эту комнату. Она узнала его.

И белый волк тоже узнал.