Глава 37

Он разворачивается и уходит обратно. Слышу, как захлопывается дверь ванной. Тихо, но для меня как удар. Он даже не сказал ни слова. Не поздоровался. Никакого объяснения. Просто… молча ушел.

Стою в коридоре, будто заблудилась в собственном доме. Движения автоматические — иду на кухню, наливаю воду, делаю глоток. Горло сдавливает, но я пью. Не потому что хочу, а чтобы хоть что-то делать.

Плохое предчувствие сжимает грудную клетку. Оно цепляется, давит, не отпускает. Это не тот Богдан. Не тот, кто касался моего живота, когда думал, что я сплю. Не тот, кто целовал мои плечи, шепча, как ему меня не хватало. Как он скучал… Не тот, кто набрасывался на меня после недельной разлуки. Этот Богдан будто другой. Ледяной, молчаливый. Чужой.

Чувствую, как меня трясет. Тревога разливается по телу, в голове пульсирует одна мысль: он что-то для себя решил. И я, кажется, совсем не в его планах.

Басманов выходит из ванной, обмотав талию полотенцем. Я же не могу прекратить измерять шагами гостиную.

Я сижу, вцепившись пальцами в подоконник. А потом, сложив руки на груди, сжимаю их, до боли впиваясь ногтями в ладони. Больно, но не так мучительно, как в груди. Сердце разрывается, дыхание сбивается. Я дышу тяжело, потому что мне плохо.

Он спускается, натянув на себя спортивные штаны и белую футболку. Действует спокойно. Медленно. А я тут схожу с ума от ожидания. Поднимаю на него взгляд, жду, надеюсь, что он хоть что-то скажет. Объяснит, разорвет это мучительное молчание. Но он садится на диван, и все, что исходит от него — тишина. Глухая, напряженная, как перед бурей.

Я не дышу. Внутри все дрожит. Кажется, еще чуть-чуть и я не выдержу. Но я держусь. Потому что люблю. Потому что боюсь, что вот сейчас он скажет то, что разрушит меня окончательно.

— Как ты? — хриплый голос вибрацией проходится по грудной клетке. Он говорит тихо, но у меня ощущение, что гром гремит. Так действует на меня его короткий вопрос.

— Если ты хоть что-то скажешь, буду еще лучше, — отвечаю в тон. — Неужели ты думаешь, что хорошо поступил? Где ты был целую неделю? Почему на связь не выходил? Да даже короткое сообщение, не написал, что с тобой все хорошо!

Спрашиваю с подоконника, встаю напротив него в пару шагах.

— Но ты тревожилась всего два дня, потом плюнула, раз не стала интересоваться.

От возмущения я начинаю трястись.

— Что я должна была делать? Я звонила, отправляла сообщения! Места себе не находила! Как раз тебе стало плевать на меня! Даже не попрощался по-человечески, ушел, так и не намекнув, что произошло! Я не сплю несколько дней. Сижу в этом гребанном подоконнике и жду тебя, как ненормальная. В надежде, что ты всё-таки появишься! А сейчас… Ты пришел и обвиняешь меня черт пойми в чем!

— Я тебя ни в чем не обвинял, Мелисса. Сбавь тон.

— Где ты был? — спрашиваю спокойнее.

Сглатываю ком в горле и мысленно умоляю, чтобы господь божий дал мне сил. Едва держу себя в руках, чтобы не расплакаться. Он ломает меня, растаптывает сильнее с каждым словом. Я такого отношения к себе не заслужила.

— По работе уехал.

— И так был занят, что ни одной минуты для меня не нашел? — горько усмехаюсь. Голос предательски дрожит.

— Не драматизируй. Меня не было всего неделю. Будто впервые такое…

— Впервые! — перебиваю. Перехожу на крик: — Впервые мы с тобой были близки как никогда! Впервые я почувствовала себя нужной, желанной! Впервые я подумала, что ты меня никогда не оставишь. А ты… Взял и ушел. Да, не впервые, но мог бы это сделать по-человечески? Мог бы просто объяснить? Мог бы хотя бы короткий ответ на мои сообщения написать, что все хорошо? Мог! Будь у тебя желание, ты бы все это сделал! Значит, не захотел! Просто плевать ты хотел на мои чувства, на меня!

Богдан поднимается с места, устало трет переносицу. Подходит и, сжав мой подбородок пальцами, заставляет поднять голову и посмотреть ему в глаза. Он опускает пристальный взгляд на мои губы. Ощущение, что он хочет меня поцеловать, но в то же время… Боится? Или… Не понимаю, что происходит.

Между нами повисает тишина. Басманов сжимает челюсти. Прикрыв глаза, что-то цедит сквозь зубы.

— Я тебе не нужна, — выдыхаю измученно.

Это правда. Нужно смириться.

Богдан усмехается, качает головой, а потом резко наклоняется и впивается в мои губы. Поцелуй грубый, жесткий, будто в нем вся злость, отчаяние и тоска последних дней. Он притягивает меня к себе, сжимает в объятиях так, что я буквально растворяюсь в его теле. Его ладони такие горячие. И даже сквозь тонкую ткань одежды чувствуется, как дрожат его пальцы.

Он целует меня будто в последний раз — глубоко, с напором. Его язык проникает в мой рот, требуя, подчиняя, сплетаясь с моим. И хотя я злюсь, обижена, сжимаю кулаки, чтобы не сдаться — тело предает меня. Реагирует на него мгновенно, как будто и не было боли, тревоги, ожиданий.

Он быстро и решительно срывает с меня одежду. Никаких лишних слов. Тянет к дивану, и я, захваченная вихрем эмоций, позволяю. Он, спустив свои штаны вместе с бельем, усаживается, а меня, будто невесомую, притягивает к себе. Упираюсь ладонями в его грудь, чувствую, как бешено бьется его сердце. Хочу сказать, что это неправильно, что он ничего не объяснил, что я устала от молчания, но слова застревают в горле.

Он проникает в меня резко, до предела. Я вжимаюсь в него, зажмурив глаза, выдыхая коротко и прерывисто. Его движения грубые, быстрые, в них нет нежности — только срывающееся напряжение и жажда близости. Мне больно, но и страшно сладко.

Я тону в этих ощущениях, и в какой-то момент мы теряемся друг в друге полностью. Вся злость, тревога, недосказанность — исчезают, растворяются. А потом все заканчивается так же внезапно, как и началось. Мы оба замираем, тяжело дыша, и я все еще не понимаю — это любовь… или прощание.

Опустив голову на его плечо, хнычу.

— Я не имею право что-либо знать, Богдан? — шепчу не своим голосом. — Считаешь меня недостойной?

Он, положив ладонь на мою спину, ведет пальцами вверх-вниз, будто изучает каждый позвонок. Молчит, чем раздражает меня сильнее.

— С кем я разговариваю, Басманов? — обняв его голову руками, смотрю в темные глаза. — Недостойна? Что это все значит? Пришел, как ни в чем не бывало снова взял то, что хотел. Что будет дальше? Опять оставишь меня в этом огромном доме одну? Пропадешь, не дашь о себе знать?

В ответ опять тишина. Богдан смотрит то в глаза, то на губы. Он напряжен. А еще волнуется, судя по тому, что ритм его сердца все такой же быстрый.

— Нам нужно разойтись.