Глава 12

Я не помнил, как добрался до медицинского корпуса и умудрился еще и Энди не потерять. На входе она вытащила свою ладонь из моей, но я снова перехватил ее крепче и втянул следом за собой в двери.

Корпус был заполнен детьми. Они сидели на полу, лежали на кушетках и ходили следом за взрослыми. Со всех сторон слышались плач, всхлипы и вопросы про родных. Я слышал, как Энди поинтересовалась, может ли она помочь, и все же выскользнула из моих рук, а я увидел Харта у дальней палаты и бросился туда. Грудь сдавило от едва выносимого страха и радости…

… Лина сидела на кушетке в смотровой. Худая, чумазая, в оборванной робе и с застывшими глазами. На мое появление встрепенулась, вмиг меняясь, и бросилась ко мне.

— Папа! — повисла в моих объятьях и разрыдалась. Казалось, сердце не выдержит и лопнет от жалости первые секунды. Я зажмурился, машинально отмечая запахи гари, земли, крови и пота, которыми пропитались волосы дочери… Невероятными усилиями заставил себя открыть глаза и взглянуть на доктора:

— Как она?

— Удовлетворительно, — кивнул тот. — Ни переломов, ни ран, ни заражений. Ни повреждений другого рода. — Наши взгляды с ним встретились, и он кивнул, красноречиво намекая мне на род повреждений. — Мы взяли анализы, по ним дополню картину позже. Прокурор Харт сказал, у вас будет индивидуальная палата. Вы можете забрать девочку.

Я обернулся к Харту:

— Спасибо.

Тот кивнул на двери:

— Идите, позже поговорим.

Лина так и повисла на мне, не разжимая объятий.

— Малыш, поговори со мной, — тихо попросил я, когда за нами закрылись двери палаты.

— Пап, а где мама? — проскулила она жалобно.

— Я позвоню ей сразу, как отправлю тебя в душ.

— Она приедет?

— Конечно. Сразу же. А пока давай помоемся и поедим, хорошо?

Лина судорожно кивнула.

Смотреть, как она похудела, было невыносимо. Я настроил ей воду в душевой и оставил двери приоткрытыми, прислушиваясь к каждому звуку. Видел, что она иногда будто застывает, не в силах перестать вспоминать что-то…

— Лина, — позвал у дверей на очередное затишье. — Ты как?

— Иду… — сдавленно отозвалась она. — Я так давно не видела себя в зеркале…

Я сжал зубы до боли в челюстях и медленно опустился на колени. Никогда еще меня так не сгибало в эти месяцы поисков и поддержания слабого огня надежды в душе. А теперь вот она… в шаге. Вернули. Но внутри моего ребенка все выжжено и предано. Спасти жизнь — только половина дела. Да, я был в этом специалистом, но понятия не имел, как все исправить и жить дальше.

— Выйдешь ко мне? — Я попытался сказать это спокойно и твердо, но знал — Лина всегда меня чувствовала таким, каким я был на самом деле.

Она бесшумно вышла из ванной, как приведение. Светлые волосы разметаны по худым плечам, глаза красные, нос припухший… Я притянул ее к себе и крепко обнял.

— Мне мистер Харт говорил, что это благодаря тебе всех спасли, — прошептала она мне на ухо. А я поднял ее и понес к кровати.

— Я сейчас тебя уложу, а сам схожу за едой. Что ты хочешь?

— Нас уже кормили в вертолете, — пожала она плечами смущенно. — Но я буду все, что угодно. И сладкую булочку очень хочу.

Я провел по ее волосам, все еще не веря. Но сказал другое:

— Я верил, что верну тебя.

— А я знала, что ты придешь за мной, — слабо улыбнулась она. И, когда я уже направился к двери, она тихо спросила: — Пап, а ты вернешься к нам?

Я обернулся, задохнувшись от тоски в ее взгляде.

— Я буду с тобой столько, сколько будет нужно.

— Мне бы хотелось, чтобы ты вернулся насовсем…

Пришлось вернуться и опуститься рядом с кроватью, заглядывая ей в глаза:

— Мы подумаем, как сделать так, чтобы всем было хорошо, ладно? Я бы хотел быть рядом с тобой чаще. — Мне казалось, что лучше быть честным, только в глазах дочери снова застывала та эмоция, которую увидел первой. И я испугался, что моя правда сейчас слишком неподъемное для нее испытание: — И я буду рядом. Слышишь?

Она судорожно кивнула.

— Ты позвонил маме?

Нет.

— Да. Она скоро будет.

Уже в коридоре я набрал Эмму и сообщил ей новость. Она долго рыдала в трубку навзрыд, и я не был уверен, что точно услышала, что я просил с собой взять…

Детей слишком долго везли, эту ночь они все проведут здесь. Но завтра им тут будет нечего делать… И это терзало и рвало на части. Мне хотелось довести дело до конца, потому что смотреть в глаза собственной дочери и знать, что все еще не кончено, невыносимо. Нужно было додавить этих тварей. Но Лина сейчас важнее всего. И завтра мне скорее всего придется уехать с ней.

Погруженный в мысли, я оказался в столовой, неожиданно сталкиваясь с Энди лицом к лицу. Она помогала кормить детей, и как раз несла поднос от столиков. А я просто сцапал ее и увлек в сторону.

— Как она?

— Плохо, — выдохнул я. — Ты нужна мне.

— А ей нужен ты, — заглянула Энди в мои глаза.

— Я даже не знаю, что говорить ей, — растерянно покачал головой.

— А ее мать?

— Скоро будет.

Энди вздохнула, хмурясь.

— Я буду здесь помогать, — заявила решительно. — Закончу — загляну к вам, ладно?

— Хорошо. — Я коротко коснулся ее лба своим, быстро притянув к себе, и выпустил.

Только зверь отказался принимать происходящее — ему хотелось повесить и эту девчонку себе на шею, чтобы не смотрела так, будто все еще была чужой.

— Не вздумай передумать, — сдвинул я брови, беря из ее рук поднос с едой для Лины. — Ты поняла меня?

Она раскрыла глаза от неожиданности и усмехнулась:

— Я не думала…

— Вот и не думай. Я жду тебя, — сдвинул я брови.

— Хорошо, — улыбнулась Энди.

Что-то снова сдавило в груди дурным предчувствием, когда наши взгляды встретились, но я был уже не в состоянии отличить одно от другого. Проследил, как она направляется к окошку для выдачи и направился к дочери.

Когда я вернулся, Лина встретила возле дверей.

— Что случилась, малышка?

— Тебя ждала, — тревожно выдохнула она.

— Эй, все хорошо теперь будет, — поставил я поднос на стол.

— Пап, а что с твоей рукой? Тебя ранили? Тебе было больно? И тоже лечили тут?

— Да, задело немного, — протянул ей здоровую руку и повел к кровати. — Давай, поешь…

— А когда мы сможем вернуться домой?

— Как врачи отпустят. — Я смотрел, как она набрасывается на еду, и все хотел спросить, что она пережила за эти месяцы. Что видела, чего боялась… — Лина, если хочешь поговорить о том, что произошло, я всегда буду рад тебя выслушать и обсудить все. Мне важно, чтобы мы смогли тебе помочь…

— Я не знаю, — растерянно отозвалась она, вытирая рот рукой рукавом больничной пижамы. Раньше такого за ней не замечал, и, наверняка, будет еще много всяких новых привычек. — Просто домой хочу.

После ужина к нам пришел лечащий врач с результатами анализов, а когда закончил прием, мы вышли с ним в коридор.

— Скажите, как быть с ее психическим состоянием?

— Вам обязательно нужно будет обратиться в клинику за помощью, — вздохнул доктор. — Мы здесь не специалисты, можем только исключить серьезные последствия. А так — все дети глубоко травмированы, само собой. Поэтому вашей дочери сейчас я тоже дал успокоительное. От него девочка будет сонливой первое время. А там — уже профильные доктора будут решать.

— Спасибо, — кивнул я.

— Держитесь, — посочувствовал он и направился дальше.

Лина уснула, а я сидел рядом, держа ее за руку, и сам понимал — жизнь изменится. Мне нужно будет разобраться во всем, что касается моей дочери — как помочь ей преодолеть это все… А еще нужно будет не упустить Энди. Ей я тоже нужен. А она нужна мне.

— Рейн…

Я даже не слышал, как Эмма вошла в палату. Успел только подняться, и перехватить ее рядом с кроватью, прежде чем Эмма повисла в моих руках, давясь рыданиями и не сводя взгляда с Лины.

— Спокойно, все хорошо, — врал я, прижимая ее к себе. — Успокойся…

— Что врачи говорят? — глухо выдавила Эмма, успокоившись.

— Физически ничего не поправимого — потеря веса, местные воспаления, ссадины — все это обработали. Но у нее стресс.

Эмма, наконец, выпрямилась и медленно опустилась на стул. От ее всхлипа дочь открыла глаза и кинулась ей на шею.

— Мамочка, мама… — всхлипывала Лина, а у меня снова дергалось сердце внутри. Сколько раз я представлял, как она плачет одна в темноте, зовет мать и меня… и казалось, что мне все это снова видится в кошмаре наяву.

Мы все были больны, все нуждались в помощи… только у меня уже было лечение, а у дочери — все еще впереди.

***

В какой-то момент я не выдержала — сбежала в туалет и прорыдала там полчаса. Не знаю, из-за чего конкретно… Все эти несчастные девочки, их большие жалобные глаза, ищущие взгляды, крики радости на прибытие очередного вертолета с родителями — все это трогало так, как никогда прежде. Уж сколько раньше я повидала нужды и наслушалась подобных криков, но теперь почему-то все это стало невыносимо.

Ведь не всех их заберут — большинство девочек из детских домов. И их взгляды, когда других сжимали в объятьях родные, будут сниться мне еще очень долго…

Я ревела в кабинке, отчетливо понимая, что хочу к Рейну до дрожи, до судороги в пальцах… Прижаться всем телом, зажмуриться, как ночью… и остаться с ним в тишине.  Но в нем нуждалась его собственная дочь. Они так мучались все это время, и теперь заслуживали спокойствия.

Так странно, что чужое счастье вдруг опустошает тебя самого. Я отчетливо чувствовала эту расползающуюся по телу пустоту. Так всегда, когда впускаешь кого-то внутрь. Я не умела задерживаться сама и задерживать кого-то в сердце, и это чувство предстоящей потери было знакомо. У меня не было права на Рейна.

Я брела коридорами, залитыми электрическим светом, намереваясь вернуться в медицинский корпус, но в какой-то момент поняла, что не могу… Ноги сами понесли по коридору в сторону палат. Но, свернув за угол, я замерла…

Рейн стоял у окна, где свет был не таким ярким. На его плече спала дочь, которую он крепко сжимал в руках. Он шептал ей что-то, гладил по волосам, а ребенок всхлипывал, вздрагивая так, будто еще недавно рыдал навзрыд. Похоже, так и было. За его спиной замерла женщина. Она сжалась в комок, обнимая себя руками, и тоже дрожала от бесшумных рыданий. Наверное, его бывшая жена. А еще — они оба сейчас пытались успокоить девочку, которой пришлось слишком тяжело… Ее мир не склеить — мне ли не знать?

Я бесшумно попятилась за угол, прислонилась к стенке и сползла до самого пола, стараясь не дышать. Вот и все. Все… Кое-как поднявшись, я вернулась в приемную, где уже не было вечерней суеты. Дети спали, пусть и благодаря транквилизаторам.

— Энди, — послышалось тихое, и я обернулась. У дверей одной из смотровой стоял Джастис. — Можешь помочь?

Оказалось, что он никак не мог уговорить одну из девочек принять лекарство.

— Я не хочу спать, — повернулась ко мне хмурая девчушка лет десяти. Взгляд взрослый, колючий, рыжие волосы торчком, на носу ссадина, на скуле кровоподтек. — Вы сейчас меня усыпите и вернете в этот клоповник… — Она шмыгнула носом, но не расплакалась, а только сильней сдвинула светлые брови.

— Привет, тебя как зовут? — села я рядом.

— Ким.

— А я — Энди. — Я попробовала улыбнуться, но не вышло. — Слушай, надо поспать… Я бы с удовольствием поспала, но я боюсь…

— Почему? — насупилась рыжая.

— Я не могу контролировать своего зверя — оборачиваюсь во сне и начинаю бродить туда-сюда… Укусила недавно одного тут.

Девочка удивленно вздернула брови:

— А разве так бывает?

— У меня никогда не было умения оборачиваться в зверя, — пожала я плечами. — А тут вдруг появилось… Но лучше бы все оставалось, как прежде.

Джастис неслышно ретировался, оставив нас с Ким одних.

— А я бы не испугалась, — вздернула она нос. — Я бы оборачивалась тигром, как мой папа!

— Я не такая смелая, как ты, — смотрела я перед собой, но снова видела Рейна. — Да и… мне за это ни капли не стыдно. А папа твой где?

— Тебе тоже будут давать снотворное? — насупилась она снова, игнорируя вопрос. Но мне было слишком плохо, чтобы щадить еще и чужие чувства:

— У моего другая семья…

— А мой умер, когда я была маленькая, — совсем потухла Ким.

— А что за «клоповник»?

— Приют на Хэджес Ридж, — сморщила она поцарапанный нос. — Но там все равно лучше, чем было в этом лагере…

Я потянулась к ней и осторожно прижала к своему боку:

— Хочешь, я посижу с тобой? Мне все равно некуда идти…

— Я думала ты тут работаешь, — не стала вырываться она.

— Нет. Вернее, уже нет… — Меня вдруг осенило, что я же свободна. Даже дыхание сбилось, как захотелось сбежать. Но Рейн меня не отпустит. Будет рваться на части — с него станется. Но я слишком хорошо знала, что такое остаться без отца, который завел другую семью. Эта рыжая под мышкой тоже тому пример — слишком больно чувствовать концентрированное одиночество… Я взрослая, а его дочь еще можно спасти… И он ее не бросит.

Когда рядом раздалось посапывание, я улыбнулась, а по щекам покатились слезы…

— О, — тихо выдохнул Джастис, возникший так неожиданно, что я вздрогнула, поспешно растирая щеку свободной рукой.  — Энди, что такое?

Он уселся передо мной на корточки и заглянул в глаза.

— Ничего не выйдет. У него… — Я сбежала взглядом на рыжую макушку и улыбнулась. — Ему ребенка восстанавливать…

— Восстановит…

— Перестань, — разозлилась я. — Я не заберу его из семьи, которой он нужен!

Джастис снова посмотрел на меня в своей манере, и я даже поймала себя на мысли, что надеюсь снова на его дар убеждения. Но он так ничего и не сказал, сдаваясь. И я тоже сдалась:

— Слушай, мне надо уйти… Тихо. Рейн не отпустит, и я не хочу, чтобы ему пришлось выбирать…

— Я этого не решаю, — напряженно нахмурился он.

— Я поговорю с тем, кто решает. А ты… прикроешь?

— Энди, вам нужно поговорить, — решительно возразил он.

— Не о чем…

— Ты представляешь, какое это мучение для мужчины терять избранную? — зло сузил он глаза. — Думаешь, это лучше?

— Он справится, — неуверенно парировала я. — А его дочь — нет.

Джастис протер устало лицо:

— Ты совершаешь ошибку.

— Одной больше, подумаешь…

Ким заворочалась в моих руках, и я заткнулась, задержав дыхание. Стало вдруг невыносимо приятно прижимать к себе измученного ребенка. Казалось, что уже не так больно мне самой… Когда же я так прикипела к этому горному коту, черт возьми?!

Я осторожно уложила Ким на кушетку, долго смотрела, как она тревожно спит… на ее ссадины, колтуны в волосах, сбитые пальчики. Когда в приемной послышалась новая возня, связанная с ожиданием очередного рейса вертолета, я последний раз глянула на Ким и выскользнула из палаты.

Сердце колотилось так, будто я снова была маленькой воровкой. Я спустилась в наш с Рейном номер, быстро собрала вещи и уже собралась отвернуться, когда взгляд упал на его футболку на краю кровати. В горле стал ком…

— Если он сейчас придет, то я останусь, — прошептала. Стоило представить, как он снова прижимает к себе, и ноги подкашивались, а в груди оживал тот самый зверь. Я «видела», как он моргнул и настороженно прислушался, не понимая, что происходит. А я стояла и слушала тишину вместе со стуком своего сердца.

Но ничто ее не нарушило. Рейн не пришел. И это правильно.

Так будет правильно для всех.

Не думая, я схватила его футболку, затолкала в карман рюкзака и рванулась к лифту.