Глава 12

— Пошли, мой Рай, — предлагает мне локоть Довлатов, когда выходим из кабинета.

И я хватаюсь за него, потому что мне нужна опора.

Ноги подгибаются, колени ватные, я начинаю дрожать.

— Что с тобой? — смотрит на меня сверху вниз.

А я, закусив губу, мотаю головой отрицательно и признаюсь:

— Только осознавать начала, что произошло.

Это именно так. Пока сидела в кабинете врача, будто со стороны какой-то спектакль смотрела про кого-то другого, а не себя.

Но нет, всё это происходит в реальности и не закончится через полтора часа экранного времени.

Это жизнь… моя жизнь… Глеба жизнь… Жизнь ребёнка.

Нашего ребёнка.

НАШЕГО!

Слышу, как сбоку вздыхает Довлатов, а потом останавливается, разворачивает меня лицом к себе, кладёт тёплую грубую ладонь мне на щёку. Как бы просит взглянуть на него.

И я смотрю, поднимаю взгляд, наполненный слезами, и даже сквозь неясную дымку вижу, каким огнём пылают его тёмные зелёные глаза.

— Ну ты что, плакать собралась? Не надо, мой Рай. Всё под контролем.

— Под каким к чёрту контролем? — хрипло шепчу. — Контроля нет и никогда не будет.

Глеб усмехается, и в его взгляде появляется больше теплоты.

— Давай просто будем рады уже тому, что на моём месте я, а на твоём ты. И мы не такие уж чужие люди друг другу. Хм? Согласна?

Так если подумать, то в его словах есть смысл.

Так что, сделав глубокий вздох, киваю.

— Согласна.

Мы выходим из клиники и идём на другую сторону улицы, в доме на углу небольшой итальянский ресторанчик, где мы и располагаемся за самым дальним от входа столиком, чтобы спокойно всё обсудить.

В этот час тут практически нет народа. К нам сразу подскакивает любезный официант с раскрытым меню.

— Голодна? — спрашивает Глеб.

— Шутишь? Кусок в горло не полезет…

Но Довлатов всё равно заказывает нам средиземноморский завтрак, а себе ещё горячее мясное блюдо.

— А я с самолёта. Нормально не завтракал даже. Вчера позвонили из клиники, просили подъехать. Я уже про них и думать забыл, а тут… ну не понимаю, что могло случиться? Просил отложить вопрос на несколько дней, но Ольга эта заумоляла так, мол вопрос жизни и смерти, прошу… надо… приезжайте… Мы билет компенсируем… Слышь, как заплясали? — хмыкает он. — Мои юристы им сейчас такой компенсационный договор составят, что они ещё обучение ребёнка в институте оплатят, а нам пенсию, — сказав это, Довлатов начинает ржать.

Видимо, у него тоже так нервозность выходит, хотя выглядит он грозным и собранным.

И я, подхватив, хихикаю…

Кажется, отпускает.

Глеб наклоняется вперёд, берёт мою ладонь в свои руки, сжимает слегка. От тепла его кожи, я ещё больше оттаиваю. Какие большие у него руки. Широкие грубые ладони. Мои маленькие в них теряются.

— А у нас кто, кстати, будет? — спрашивает с интересом.

— Девочка, — говорю мягко, а потом более строго добавляю. — Только у меня… не у тебя… Я не хочу навязывать тебе ребёнка. Просто… я вообще думала, что у меня никогда не будет детей, поэтому извини, я аборт делать не стану.

Моё горло сжимает от этих слов. Они вызывают новые слёзы, которые приливают к глазам.

— Прости, — я пытаюсь вырваться, но Глеб не пускает.

— Ну что ты, я бы тебя о таком даже и не попросил.

В голове возникает странный вопрос, но я его задаю.

— А если б здесь сидела другая женщина, а не я? Ты б не возражал насчёт аборта?

Не знаю почему, но мне ответ его важен. Может, так я проверяю Глеба на вшивость. Я понимаю, что для кого-то эмбрион — это всего лишь эмбрион. И плодом он станет только через пять недель. Но мне было бы неприятно, если б Довлатов отказался от своего ребёнка, хотя он по сути только лишь биоматериал предоставил… хоть и поневоле.

— Возражал, — кивает. — Это уже произошло, обратно не откатишь. Я бы искал способ, как наладить с этой парой взаимодействие…

Довлатов внезапно замолкает, потом прищуривается… его губы приоткрываются… и я, словно заворожённая смотрю на них.

Тёплые… мягкие… целуется, как бог, — всплывает в памяти.

Но его вопрос меня возвращает в реальность.

— А где твой муж, мой Рай? Что-то его сегодня в кабинете не было.

Покусываю губу, не зная, что ответить. Может, конечно, ему правду рассказать, но, чёрт, не хочу быть сегодня ещё более униженной, чем уже есть.

— Он занят… я одна пришла.

— Я тоже был занят, но даже прилетел из командировки, в которой, кстати, ты могла оказаться со мной.

Да, ситуация была б ещё забавнее, если б мы оба летели из Москвы разными рейсами и встретились у Роднянской в кабинете.

Я начинаю хихикать… хихиканье перерастает в отрывистые смешки. А смешки в полноценный смех. Да такой громкий, что приходится прикрыть рот ладонью, чтобы его заглушить.

— Прости… это нервы.

— Я всё понимаю, но перед тобой, мой Рай, сложная задача. Сообщить мужу, что не он отец. Как думаешь, как он отреагирует на это?

С облегчением, — думаю про себя. — А может, с досадой, когда поймёт, что на алименты меня посадить уже не судьба.

Я пожимаю плечами, мне сейчас сложно представить реакцию Толи. Возможно, что её и не будет.

— Я разберусь, — говорю коротко. — В конце концов, это мой муж, я знаю, как ему все преподнести.

Ни черта ты не знаешь, — уличает во лжи внутренний голос, и я даже краснею.

Беру чашку с чаем в руки, чтобы сделать глоток и спрятаться за ней, как за щитом.

Приносят еду, Довлатов бросает коротко:

— Ешь, и поехали на работу.

А я стучу пальцами по боку чашки и изучаю его профиль, когда он, отвернувшись к окну, смотрит на что-то, привлекшее его внимание.

Позавчера он предлагал мне поехать с ним в качестве любовницы в командировку. А сегодня мы оказываемся будущими родителями одного ребёнка. Вот тебе и превратности судьбы…

— Глеб? — зову тихонько, и он отворачивается от окна, смотрит на меня, вопросительно приподняв бровь. — У меня тут вопрос возник…

— Ну? Спрашивай.

Набираю в лёгкие побольше воздуха, как перед прыжком.

— А как… как в клинике оказался твой… биоматериал?