Глава 19

Неужели это всё по-настоящему?

Может, я до сих пор мирно сплю на диване в кабинете у Довлатова и вижу странный сон?

Нет… похоже, что нет.

Глеб так резко ворвался в мой дом, что я потеряла ощущение реальности.

Но нет… всё реально. Вот он в моём доме: сердитый, заведённый, уголок рта дёргается в нервной усмешке.

— Что, значит, недоносок, к которому я ушла? — только и повторяю.

Я смотрю на Глеба, на моём лице точно проступают шок и недоумение. Мне сложно поверить в то, что он произносит.

— Я приехал из Европы, а ты уже с другим идёшь. Счастливая такая, — вспоминает Довлатов, — с огромным букетом цветов, — говорит он, пытаясь скрыть эмоции, но я их всё равно чувствую. — Сначала думал ему хребет сломать, потом решил: пусть живёт.

Я понимаю, о чем он рассказывает, да, со мной тогда был Толя. Он начал за мной ухаживать, а я подумала… а почему бы и нет. Только вот зелёный свет на отношения не сразу ему дала. Сложно было выкинуть Глеба из головы. А вытеснять любовь новой любовью я так и не научилась.

Проскальзывает мысль: рассказать Довлатову правду или нет? Но, в конце концов, я плюю на все. Столько лет прошло, и я даже не знаю, жив ли его отец. За эти дни Глеб ни разу о нём не упоминал.

Во рту пересыхает. Приходится несколько раз облизать губы и откашляться, прежде чем голос снова начинает меня слушаться.

— Меня попросили покинуть твою жизнь и не мешать, — выдыхаю я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Твой отец сказал, что так надо. Он пригрозил, что поломает мне жизнь и карьеру, и моим близким будет очень плохо. Ты тогда в отъезде был. А он ко мне пришёл и всё это вывалил.

Вспоминаю, в каком шоке была, открыв дверь и обнаружив за ней Довлатова старшего.

Со словами «есть разговор» он зашёл в мою квартиру, а когда вышел… жизнь рухнула…

Глеб смотрит на меня с недоумением, и я вижу, как по его лицу пробегают тени.

Но он… не спорит… не возражает.

Лишь тихо тянет:

— Отец… вот значит как?

— Да, именно так.

— Отец всегда хотел, чтобы я женился на дочери друга, — говорит он, его голос становится тише и наполняется болью. — На ней и женился в итоге, только ничего не вышло. Счастливы мы не были, детей не было, а потом… она погибла. Я всегда чувствовал, что не люблю её, что ничего не получается.

Я не знаю, что сказать. Внутри меня всё сжимается от сожаления, и я чувствую, как слёзы начинают катиться по щекам.

— Мне очень жаль, я тебе… соболезную.

Отвернувшись, смахиваю слёзы со щёк.

— Почему ты не пришла ко мне тогда и не рассказала?

Звучит это как вопрос и упрёк одновременно.

— Боялась, наверное, — отвечаю, не в силах скрыть свои чувства. Мне сейчас очень больно.

— Конечно, так боялась, что тут же нашла нового парня. Толика.

Я не могу больше сдерживать слёзы. Мы упустили столько времени, столько возможностей быть вместе.

— Я не знала, как ещё заглушить эту боль! Я так скучала по тебе, Глеб, — говорю сквозь всхлипы. — Каждый день думала о том, что всё могло бы быть по-другому.

Сильные руки внезапно обнимают меня за плечи и притягивают к твёрдому, как скала, телу.

Я врезаюсь в него резко, так что дух вышибает. И воздух из лёгких тоже.

Утыкаюсь лбом в плечо Глеба, размазывая макияж по пиджаку.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу отражение той же боли.

Воспоминания накрывают меня, как огромное цунами. Я чувствовала себя запуганной и одинокой, когда его отец пришёл ко мне.

Тогда я была полна надежд и мечтаний. Молодая девчонка, влюблённая по уши в своего первого мужчину.

Но угрозы Довлатова старшего и его доводы, что мы из разных миров, что я не ровня его сыну заставили меня усомниться в себе. Да и угрозы были серьёзными. Он такое говорил о моей семье, слишком личное, что было понятно, порылся в моей жизни основательно.

Я помню, как его глаза гневно сверкали, когда он говорил о том, что может разрушить мою жизнь. Чувствовала, как в груди проклятой ядовитой змеёй сворачивается страх. Я была лабораторной мышью в клетке без выхода. И думала, что если уйду, то смогу защитить своё будущее и будущее своей семьи.

— Я была так напугана, — шепчу, отстраняясь и смотря Довлатову в глаза. — Я была совсем без опыта и не умела постоять за себя, и не знала, как противостоять твоему отцу. Он был очень убедителен.

— Верю… и мне жаль, что не могу сейчас прийти к нему и спросить, зачем он так поступил с тобой. И… — вздох. — Стоило ли оно того.

— Он…

— Умер, — холодно подтверждает Глеб.

— И тут я тебе тоже соболезную.

— Спасибо, — сухо отвечает.

Покусывая губу, я сквозь силу произношу.

— У меня с Толей не сразу началось. А ты? Почему ты не подошёл тогда? Когда… увидел.

— А ты бы хотела, чтобы я тогда подошёл?

— Не знаю… — смущённо признаюсь. — Я бы убежала… наверное.

Довлатов гладит меня по голове, и эта простая ласка заставляет новую порцию слёз брызнуть из моих глаз.

Буду думать, что это гормоны. А не неумение владеть собой.

— А я… решил не мешать твоему счастью, мой Рай. Зачем стучаться в закрытые двери?

Глеб молчит, его лицо задумчиво. Я вижу, как он размышляет о прошлом. Как и я. Каждый из нас погружён в свои собственные воспоминания, каждый из нас воспринимает то, что уже прошло по-своему. У него своя правда, у меня своя. А истина — где-то между ними.

— Так странно, — произношу осторожно. — У тебя с женой не было детей, и вы пошли в эту клинику, и я туда же пошла… и из-за твоей жены, вероятно, так получилось, что я забеременела от тебя. Если б не она, это мог бы быть другой, абсолютно чужой мне человек.

— Мой Рай, — ладони Глеба внезапно обхватывают мою лицо, смахивая слёзы со щёк, а губы прижимаются к моим губам с нежностью и какой-то щемящей тоской. — Я не хочу тебя больше терять, — шепчет он. — Давай начнём всё сначала?

Я смотрю в его глаза, пытаясь найти там какой-то подвох, но его нет. Глеб смотрит прямо, искренне, честно.

— Ты хочешь попробовать? — спрашиваю тихо, потому что мне кажется, что я ослышалась. Не мог он такого произнести.

— Нет, не попробовать. Начать всё сначала, — поправляет твёрдо. — Мы могли бы быть счастливы вместе, строить свою жизнь, создать семью. Я люблю тебя, мой Рай. Всегда любил. Я вообще однолюб по своей сути, наверное, — размышляет он. — Пожалуйста, скажи да.

Он наклоняется, утыкаясь своим лбом в мой лоб, и смотрит так внимательно, что у меня сердце замирает от его признаний.

Просто открой рот и скажи это, — приказываю себе.

Губы размыкаются, но звука нет. И я начинаю слегка паниковать. Это от нервов так сжало горло, что я на несколько секунд онемела.

— Да, — выдыхаю я внезапно даже для себя самой, и вижу, как светлеет лицо Глеба, и быстро добавляю: — Но…

— Но? — снова хмурится он, не понимая, что последует за этим «но», а я слегка розовею от смущения.

— Мне сейчас показан половой покой, — с каким-то сожалением произношу.

А потом думаю, зачем я это говорю?

А потом размышляю, что надо бы предупредить, вот и предупреждаю.

Глеб усмехается и обнимает меня крепче. Рука, держащая за плечи, кажется мне надёжной опорой, а насмешливый голос, тянущий: Ну, с этим мы как-нибудь, думаю, разберёмся, — самым родным и близким на свете.

— Мне ещё развестись надо, — напоминаю, на случай если он забыл, что я всё ещё замужем за Толей.

— Ой, это обязательно, я ускорю.

Мы снова целуемся, и я отпускаю сдержанность, прижимаясь к Глебу и шепчу:

— Я тоже люблю тебя, Глеб. Всегда тебя любила.

Моё признание заставляет Довлатова улыбнуться, а его руки на моей спине, обнимают крепче.

Неужели он не ожидал? Не понимал, что я чувствую к нему?

— Всё будет хорошо, мой Рай, — шепчет Глеб. — Всё будет хорошо. Просто верь мне.

И я, конечно, верю.