Глава 12

Экипаж жутко трясло. Вдобавок движение в этот субботний день было весьма оживлённым. Кучер то останавливал, то вновь понукал лошадь, покрикивая и ворча на окружающих. Мглистый, пасмурный день только добавлял неприятных ощущений и без того нелёгкому путешествию. Эмилия Карловна выглядела бледной настолько, словно ей вот-вот сделается дурно, но утверждала, что это от волнения, а вовсе не от тряски. Благо ехать оставалось недалеко. На сей раз к дому баронессы Уайтли Варя добиралась напрямую от Смольного.

По пути Нина Адамовна успела зачитать своим подопечным чёткие инструкции. В обществе Эмилии Ниночка держалась строго, но всё же не так сурово, как накануне. Однако не позволяла себе таких же дружеских вольностей, как если бы они с Варей ехали только вдвоём.

– Если что-то огорчит вас, оскорбит или покажется невыносимым, дайте знать. Я немедля вас увезу, – не допускающим возражений тоном заключила она.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – негромко ответила Варя, теребя в руках перчатки.

Она и сама жутко волновалась. Слишком многое стояло на кону. И слишком неясно было, как именно пройдёт это чаепитие.

Без десяти минут пять экипаж остановился возле парадных дверей особняка леди Хилтон. Знакомый швейцар вышел встречать их. Выглядел он крайне торжественно и по-английски чопорно, как настоящий дворецкий. Даже его дорогая ливрея напоминала фрак.

Но не один лишь «Николас» ожидал их прибытия.

Герман Обухов неспешно прогуливался вдоль фасада и, когда из экипажа показались знакомые дамы, направился к ним. Его лицо из хмуро-задумчивого сделалось сдержанно-радостным.

– Bonjour, – просияла Варя, протягивая руку для рукопожатия, но Обухов склонился и ловко поцеловал её, чем вызвал смущённый румянец на щеках Воронцовой. – Я боялась, вы не придёте.

– Вы этого весьма часто боитесь, – он улыбнулся и шепнул: – Не бойтесь более, я не подведу.

Он отпустил руку Воронцовой, чтобы поприветствовать двух других дам почтительным поклоном.

– Нина Адамовна, рад встрече. Признаюсь, ожидал увидеть сегодня Марью Андреевну. Даже речь о погоде заготовил.

Петерсон дёрнула бровью.

– Простите, что огорчила, Герман Борисович.

– Отнюдь. Как раз вас я крайне рад видеть.

– Очаровательно. Разговор о погоде приберегите для хозяйки дома.

Ниночка протянула ему руку для поцелуя, а Варя повернулась к оробевшей Эмилии, которая держалась чуть в стороне.

– Герман Борисович, позвольте вам представить Эмилию Карловну Драйер, мою дорогую подругу и одноклассницу. Она составит нам компанию.

Из-за пренеприятнейшей ситуации, случившейся в минувшем сентябре, Герман и Эмилия были знакомы заочно. Оба друг друга узнали. Оба задержали друг на друге взгляд. Она – с испугом. Он – с любопытством. Но оба промолчали, решив не ворошить удручающие воспоминания. Особенно при Петерсон.

– Рада встрече, Герман Борисович. – Драйер позволила поцеловать свою руку и затем несмело предложила: – Не пора ли нам внутрь? Бедный швейцар замёрз, ожидая нас. Да и невежливо опаздывать.

– Полагаю, пора, – согласился Обухов, улыбнувшись девушке без привычной холодности, что Варя сочла знаком их негласного примирения, когда метафорический топор войны уже зарыт, а в роли трубки мира выступает чаепитие у английской баронессы.

Русский лакей в образе британского дворецкого был сдержанно радушным. Его манеры выглядели безупречными, фразы и жесты – отрепетированными, а одежда – немыслимо дорогой для слуги. Всё это подчёркивало достаток самой хозяйки. Впрочем, и гости имели вид весьма пристойный.

Для чаепития Герман Борисович выбрал безупречный английский костюм-тройку из антрацитовой шерсти с едва различимым узором ёлочкой. Тёмно-синий галстук дивно шёл к его глазам, а светлые волосы были идеально уложены и напомажены, намекая на визит к цирюльнику.

Из тройки смолянок Нина Адамовна смотрелась скромнее всех – устав института требовал от неё прийти на светское мероприятие в форменном светло-сером платье из шевиота с широкими рукавами и белоснежным кружевным платком фишю, закрывавшим декольте. Главным украшением служил голубой бант на поясе кушаке с концами до пола. Но Петерсон держалась с таким достоинством, будто она не сиротка-пепиньерка, а полноправная часть этого аристократического общества.

Платье Эмилии было светло-голубым, украшенным многочисленными кружевами и рюшами на лифе. Рукава оказались особенно пышны у плеч, а у манжет отделаны кружевной лентой. Талия, затянутая широким шёлковым поясом, выглядела невероятно тонкой, а изящные руки в белоснежных перчатках – миниатюрными. Белый бант украшал рыжую косу Эмилии и прекрасно сочетался с медным оттенком её волос.

Наряд Вари оказался несколько смелее и ярче, чем она ожидала. Словно бы матушка, передавая платье для чаепития в доме английской аристократки, как бы намекала на то, что Воронцовы живут ничуть не хуже дворян в прочих странах. Нежная зелень шёлка подчёркивала гибкий силуэт и дивно гармонировала с пепельно-рыжим цветом волос Вари, а ниспадающая сложными складками юбка и объёмные воланы рукавов прелестно контрастировали с осиной талией. Всё это великолепие декорировали кремовые кружева, делающие девушку похожей на диковинный цветок. Сложную причёску в институте сделать не дозволили, поэтому Варя ограничилась тем, что уложила косы вокруг головы наподобие венка и заколола их шпильками с бусинами из изумрудной эмали.

Возможно, этот наряд не был лучшим или самым броским в её жизни, но Воронцова заметила, сколь долго рассматривал её Герман, пока они снимали верхнюю одежду и приводили себя в порядок у зеркала. От этого смущающего взгляда и особого внимания в груди зародилось приятное сладкое волнение.

Невозмутимый швейцар сопроводил гостей в бирюзовую гостиную, где в крайне вычурной викторианской обстановке их уже ожидала леди Хилтон собственной персоной в компании иных приглашённых.

Выглядела хозяйка ослепительно, несмотря на всю внешнюю сдержанность её наряда. На леди Хилтон было тёмно-синее бархатное платье, отделанное серым кружевом. Весь её облик вкупе с затянутыми в строгий пучок волосами и минимальным набором украшений наводили на мысли о трауре, но баронесса улыбалась, а не плакала, да и слова никому о своей истинной печали не сказала. Поэтому Варя сделала вывод: леди Анна по-своему переживала пропажу Кэти, но строгое английское воспитание не позволяло ей публично демонстрировать эмоции.

Едва швейцар Николас объявил о прибытии Германа Обухова и смолянок, леди Хилтон прервала беседу с другими гостями и со светлой улыбкой встала с плюшевого дивана, чтобы встретить молодого графа и его спутниц.

– Герман Борисович! Варвара Николаевна! – леди Хилтон просияла, словно и вправду радовалась их приходу. – Как чудесно, что вы прибыли! Крайне пунктуально, смею заметить. Не то что мой кузен, который вечно опаздывает.

Последовал чинный обмен рукопожатиями, реверансами и целованием рук. Варя представила Нину Адамовну и Эмилию Карловну, а леди Хилтон, в свою очередь, провела их по комнате, чтобы познакомить со всеми прочими гостями. Они занимали кресла, стулья и диваны с вольготностью, свойственной старым друзьям. В уютном свете электрических бра и горящего в камине огня ощущение уюта лишь усиливалось. Словно бы все эти люди были особой частью одинокой жизни баронессы Уайтли, как элементы замысловатой мозаики, которые кусочек за кусочком составляют целую картину.

Первым в длинной череде гостей оказался, как ни странно, не англичанин, а итальянец. Весьма молодой и привлекательный мужчина с обаятельной улыбкой и озорными острыми усами, облачённый в клетчатый лиловый пиджак и ярко-красный галстук. Итальянец был опасно привлекателен и явно остёр на язык.

– Позвольте представить вам моего друга Фабиано Валенте, – с ласковой улыбкой назвала его имя баронесса. – Фабиано – художник и фотограф.

– В основном художник, – итальянец картинно раскланялся. – Однако жить на что-то надо, поэтому фотографировать приходится чаще, чем хотелось бы. Мои посредственные снимки вы можете увидеть в некоторых модных журналах и на выставках современного искусства, куда я вовсе не хожу, потому как мне чудовищно стыдно.

Он целовал Варину руку так долго, что ей пришлось самостоятельно высвободиться, потому что внимание пылкого Фабиано Валенте оказалось весьма смущающим. Воронцову даже удивило, что столь чопорная английская леди, как баронесса Уайтли, имела в друзьях подобную развязную личность в лице свободного творца из знойной Италии.

– Не слушайте его, он прекрасный фотограф, – отмахнулась леди Хилтон, не обратив внимания на его мелкие вольности и озорные взгляды, а затем повела гостей к следующему дивану, чтобы представить сидевших на нём троих людей: – Граф Кирилл Тимофеевич Разинский, мой уважаемый деловой партнёр в России, с которым мы сотрудничаем уже больше десяти лет. Его прелестная супруга Анна Владимировна. Василий Львович Бурнашев, мой секретарь.

Разинские оказались весьма милой и крайне упитанной парой. Оба низкорослые и круглолицые, наряженные по последнему слову столичной моды, они казались прекрасным образчиком аристократов в обществе сухощавой англичанки. Графа и его жену очень обрадовало появление как молодого Обухова, так и троих воспитанниц Смольного.

– Обе наши дочери учатся в Екатерининском институте, – радостно сообщила Анна Владимировна.

– Возможно, мы встречались с ними на балах, – с присущей ей сдержанностью улыбнулась Нина Адамовна.

А Герман Борисович деликатно поинтересовался:

– Значит, вы ведёте совместные дела с леди Уайтли? Позвольте полюбопытствовать, в чём именно вы партнёрствуете?

– Поначалу, ещё при бароне Уайтли, это были чай и специи, но со временем мы совместно начали вкладывать средства в заводы за Уралом, – пояснил Кирилл Тимофеевич.

Леди Хилтон улыбнулась ему тепло, как старому другу, а затем обратилась к человеку, которого назвала своим секретарём:

– Василий Львович оказывает нам неоценимую помощь. За годы своей службы он успел стать своего рода членом семьи.

– Весьма лестное замечание, леди Анна, – долговязый мужчина за сорок с глубокими клиновидными залысинами на широком лбу и вытянутым жёлчным лицом с благодарностью склонил голову.

Он напомнил Варе скучающего небогатого дворянина с дурным сном и не менее дурным вкусом в одежде: его красновато-коричневый костюм странно вписывался в общую компанию, равно как и острая бородка с жидковатыми усиками. Впрочем, голубые глаза у этого мужчины оставались весьма живыми, а на баронессу глядели с нескрываемым обожанием.

Следующими на очереди оказались двое англичан, сидевших в креслах у камина друг напротив друга. Ими были виконт Патрик Каннингем и его юная дочь Ребекка. И если отец походил на седеющую версию короля Эдуарда, то дочь, казалось, копировала дерзкую парижанку. Ребекка даже розово-лиловое платье с чёрным кружевом выбрала такое смелое и облегающее, словно под ним вовсе не было корсета. Она была тонкой, светловолосой, бледной и приятной на лицо, если не считать широкого просвета между её верхними зубами. Последнее при желании можно было счесть изюминкой. Девушка держалась смело, с толикой безразличия, из чего Варя сделала вывод, что, вероятно, отец специально взял её с собой, чтобы заставить пообщаться с молодёжью своего возраста.

– Виконт Каннингем – тоже один из моих деловых партнёров и старых друзей, – пояснила леди Хилтон. – А Ребекка, к слову, превосходно играет на фортепиано. Полагаю, сегодня она составит вам конкуренцию, Герман Борисович.

– Уверяю, что даже не подумаю соревноваться с дамой, – деликатно парировал Обухов.

Варя и Нина Адамовна переглянулись. Последняя слегка приподняла бровь, а затем коротко взглянула на Ребекку, словно бы намекая на то, что это случайное знакомство русского дворянина и юной английской аристократки вовсе не случайно. Воронцова сдержанно улыбнулась в ответ и чуть склонила голову. Она и не думала ревновать, какими бы ни были замыслы баронессы Уайтли. В этот вечер у Вари имелись собственные цели, которым ничто не должно было помешать. Даже возможные симпатии её друга.

Последними в комнате были двое мужчин, занятых партией в шахматы у окна, поближе к свету. Оба показались Воронцовой чрезвычайно незаурядными личностями.

– Николай Юрьевич Мельников, врач и добрый друг, который достался мне по наследству от дорогого супруга, – леди Хилтон с улыбкой протянула руку к дряхлому старику в глубоком кресле с высокой спинкой.

Тот коснулся её сухой, желтоватой ладонью, покрытой пигментными пятнами. Голова пожилого доктора слегка покачивалась, как у человека очень немощного, но взор водянистых серых глаз оставался ясным. Варя сочла его невероятно древним и на секунду ужаснулась, осознав разницу в возрасте, которая наверняка была между баронессой и её мужем, если Николай Юрьевич действительно был другом покойного, близким к тому по возрасту. Доктор Мельников был сед, плешив, носил пушистые бакенбарды и толстые очки, а ещё ходил с тростью, которая ожидала его здесь же, подле кресла.

– И ещё один верный мой друг, который ведёт дела непосредственно в Индии, мистер Джозеф Флетчер.

Им оказался англичанин лет сорока с очевидно индийскими корнями. Он был смуглым, кареглазым, черноволосым и великолепно сложенным джентльменом с маленькими усами и ослепительной белозубой улыбкой. Костюм на нём был бежевым, и хоть для светского чаепития он совершенно не подходил, но мистер Флетчер смотрелся в нём на загляденье дивно.

– Встреча с вами – большая честь для меня, – сказал он с сильным английским акцентом.

Пока все обменивались дежурными любезностями, Варя ещё раз невзначай обвела гостей взглядом и подумала о том, что леди Хилтон пригласила исключительно своих друзей и тех, с кем она вела дела. Никаких посторонних людей, если не считать их четвёрки. Словно бы и вправду баронесса пребывала в некоем трауре либо просто не хотела видеть чужаков, но воспитание не позволяло полностью прекратить светские визиты, чтобы не вызвать подозрений.

– Что ж, раз мой дорогой кузен Стивен соизволит опаздывать, начнём без него. Прошу вас, дамы и господа, пройдём в столовую, – с премилой улыбкой пригласила леди Хилтон.

Хозяйка проводила гостей в соседнюю комнату, где у накрытого стола их уж ожидали трое лакеев в белоснежных ливреях с золотыми пуговицами.

В просторной столовой баронессы Уайтли преобладали синий и бежевый цвета. Стены были украшены кобальтовыми обоями с тонким светлым узором. С ними гармонировали портьеры такого же цвета, подвязанные золотыми шнурами. Вся мебель здесь выглядела старинной и тяжёлой, начиная с трех одинаковых буфетов из тёмного дерева, с посудой, хрустальными вазами и фарфоровыми статуэтками ангелов и собачек, и заканчивая стульями с высокими спинками вокруг стола. Вся обивка на мебели была голубой. Даже мягкие скамеечки вдоль окон и вычурный диван, перед которым стоял кофейный столик, выглядели идеально подобранными тон в тон. С мебелью сочетались сапфировые ковры с кремовым растительным рисунком и пышными кистями, а ещё – многочисленные торшеры с бархатными абажурами и бахромой. На стенах висели картины в золочёных рамах – сплошь пейзажи Шотландии и Уэльса и ни одного портрета. В камине из сливочного мрамора потрескивали дрова, добавляя помещению уюта.

Но главным источником света и символом богатства в столовой была люстра, которая висела прямо над столом. Пять ярусов хрустальных подвесок на золотых вензелях. Мягкий электрический свет бился о них и рассеивался тёплой радугой, создавая атмосферу роскоши и изысканности.

Правда, внимание Вари в первую очередь привлекла не эта вопиюще дорогая люстра, а чёрный лакированный рояль, мимо которого они прошли. Рояль стоял так, чтобы его было одинаково хорошо видно с любого места в столовой. «Steinway & Sons» – гласило украшенное арфой название производителя.

Герман, вошедший в столовую рука об руку с Воронцовой, проследил за её взглядом и громко сказал:

– Леди Анна, вы предпочли американский инструмент английскому? Почему же не «Collard & Collard», смею спросить?

Баронесса повернулась к нему с обворожительной улыбкой и снисходительным взглядом, который из-за её слегка опущенных век казался магнетическим.

– Потому что американцы менее капризны, чем англичане, и лучше звучат, любезный Герман Борисович.

– Весьма двусмысленно, – не преминул пошутить Фабиано, которого тоже заинтересовал рояль.

– Я и без того люблю Англию достаточно, чтобы в некоторых вопросах оставаться практичной, а не фанатичной, – леди Хилтон проигнорировала намёк. – Ни для кого не секрет, что нет производителя фортепиано лучше. Даже королева Виктория это признавала.

– Так вы тоже играете? – удивилась Воронцова.

– Разве что самые простые этюды, – баронесса любовно провела рукой по лакированной крышке рояля. – Я предпочитаю слушать, как играют другие, – она послала Герману новую хитрую улыбку. – И сегодня я очень надеюсь услышать вас, Герман Борисович. И вас, мисс Каннингем. Уверена, это будет интересно и приятно нам всем. Надеюсь, вы не откажете нам в удовольствии.

– Вы не оставляете выбора, леди Анна, – Обухов коротко склонил голову.

– Разумеется, – с сильным акцентом ответила юная Ребекка, но в её голосе не было ничего, кроме скуки. Словно бы она давно привыкла к тому, чтобы таскаться всюду с отцом и развлекать его друзей музыкой.

Тем временем лакеи помогли гостям занять места за столом. Во главе села баронесса Уайтли. Слева от неё расположились Фабиано Валенте, секретарь Василий Львович Бурнашев, Герман Обухов, Варя, Эмилия и Нина Адамовна. Места по правую руку от леди Хилтон достались графу Разинскому с супругой, виконту Каннингему с его флегматичной дочерью, пожилому доктору Мельникову и индийскому англичанину Джозефу Флетчеру. Стул за противоположным от хозяйки концом стола пустовал. Впрочем, на него вообще мало кто обратил внимание. Всех занимало изучение роскошной сервировки. Здесь нашлось чем полюбоваться.

Чайный сервиз на столе оказался английским белоснежным фарфором с узорами из бледно-голубых цветов и золотым кантом по краям. Варя могла поклясться, что стоит перевернуть первый же предмет, и обнаружится клеймо «Веджвуд». На длинном овальном столе, покрытом кипенно-белой накрахмаленной скатертью, стояли чайные пары, заварочные чайники, молочники, подставки с красивыми ситечками, сахарницы и несколько кувшинов с горячей водой – все из одного сервиза. Приборы были серебряными, начищенными со всем тщанием до безукоризненного блеска. Они лежали идеально. Безупречными были и букеты в трёх одинаковых вазах: белые и розовые розы, душистые и свежие, будто только срезанные. Но главным украшением стола Варя сочла десерты.

Английские застолья определённо отличались от тех, к которым привыкли в России. Не было ни золочёных самоваров, пышущих жаром, ни сладких кренделей, ни хрустящих сушек и медовых коврижек. Угощения на столе баронессы Уайтли будто переносили гостей в Англию.

На изящных фарфоровых горках в три этажа ярусами лежали крошечные сэндвичи с огурцом, орехами и козьим сыром на один-два укуса каждый, под ними – кексы и фруктовые корзиночки из песочного теста, а на нижнем блюде размещались рассыпчатые сконы. Варя считала их ключевой сладостью настоящего британского чаепития. В отдельной тортовнице, накрытой хрустальным клошем, ожидал своего часа яблочный пирог с корицей. На соседнем блюде красивой горкой лежали лимонные брусочки – крошечные пирожные из воздушного, пористого кокосового бисквита и желейного крема с лимоном внутри. В маленьких пиалах, расписанных голубыми лилиями, прятались шоколадный мусс с грецкими орехами, апельсины в карамельном соусе и молочный пудинг с миндалём и малиновым джемом. Но внимание Воронцовой оказалось приковано к серебряной тортовнице на высокой ажурной ножке.

Между двух золотистых коржей блестела густая прослойка из жирных взбитых сливок и клубничного джема. Бисквит королевы Виктории – поистине легендарное лакомство, благодаря которому пятичасовые чаепития, те самые five o`clock tea, завоевали популярность в Туманном Альбионе с лёгкой руки Анны Рассел, герцогини Бедфорд. Именно это угощение покорило сердце английской королевы, а с ним и весь мир. А ещё оно стало любимым для малютки Кэти настолько, что оставалось её сокровенным секретом, которым она не пожелала делиться даже с подругами в институте.

Сладко пахло выпечкой, джемами и душистым чаем с цветочными нотками, который уже успел завариться и теперь с британским благородством благоухал на всю столовую.

Варя положила на колени салфетку и аккуратно расправила её, чтобы не испортить платье, если на него вдруг попадут крошки или капли чая. Компания подобралась весьма пёстрая, и Воронцова немного нервничала. Вероятно, это придало резкости её движениям, потому что Герман подался к ней и слегка коснулся локтем её локтя, а когда она повернулась к нему с немым вопросом на лице, ободряюще улыбнулся.

Лакеи принялись обслуживать гостей. Они задавали одни и те же вопросы:

– Эрл Грей или дарджилинг?

– С молоком или лимоном?

– С сахаром или без?

А когда предпочтения были озвучены, клали на чашку ситечко и разливали из чайников душистую заварку, чтобы ни одна чаинка не попала в господские напитки.

Воронцова выбрала Эрл Грей с молоком без сахара, посчитав, что сливочный вкус прекрасно сгладит горькие нотки чая, а сладостей на столе и без того предостаточно.

Все светские беседы, которые не успели толком начаться, мгновенно стихли, когда швейцар открыл дверь, чтобы впустить в столовую ещё одного гостя.

– Кажется, я не опоздал? – громко спросил высокий темноволосый мужчина лет тридцати.

Его появление вышло эффектным, равно как и внешний вид. Он был весьма хорош собой, ухожен и одет с иголочки в коричневый костюм-тройку. Его не портили ни крупный орлиный нос, ни модно подстриженные усы, которые в мужском портрете Варя обычно не любила более всего. Этому господину усы явно шли, подчёркивая надменные тонкие губы.

– Позвольте вам представить моего несносного кузена, графа Стивена Морриса, – терпеливо возвестила баронесса Уайтли, пока тот задержался подле неё, чтобы поцеловать её в висок. – У Стивена есть одно особенное качество: он появляется и исчезает, когда ему заблагорассудится.

– Разве же такое качество у меня всего одно? – лорд Моррис обиженно скривил губы. – А как же все эти слухи о том, что я собираюсь отравить вас, любимая кузина, пока я ваш единственный наследник, – на ходу он по-дружески поприветствовал Фабиано, пожав его протянутую руку, и похлопал по плечу секретаря Бурнашева. – Не сегодня, дорогой мой Василий Львович. Мышьяк я забыл в Лондоне, простите.

Секретарь мгновенно побагровел и пробормотал нечто нечленораздельное. А вот итальянец, напротив, от души засмеялся.

– Оставь уже эту чепуху, Стивен, – леди Хилтон покачала головой. – Мы с Василием Львовичем тогда просто пошутили, оформляя моё завещание. Ты долго нам будешь это припоминать?

– Alas. You can’t fight the city[40], – его произношение показалось Воронцовой очаровательным, равно как и британский акцент, который лорд Моррис даже не пытался сгладить.

Он остановился, чтобы пожать руку Герману Борисовичу и поцеловать ручки смолянкам, пока баронесса знакомила их. Лорд Моррис обошёл стол, приветствуя всех с разной степенью фамильярности (менее всех он уделил внимания доктору Мельникову, более всех – виконту и его флегматичной дочери), после чего занял своё место за противоположным концом стола, оказавшись ближе всех к Нине Адамовне.

Впрочем, на том эпатажное поведение молодого лорда несколько приутихло. А Варя неизбежно задумалась о том, мог ли этот человек быть причастным к пропаже Кэти, если бы баронесса пожелала удочерить сиротку и включить её в список своих наследников. Впрочем, леди Хилтон вовсе не была стара. Она вполне могла повторно выйти замуж и обзавестись собственными детьми. Баронский титул они бы не получили, но состояние унаследовали бы весьма крупное. Уж в поклонниках столь богатая красавица, как Анна Беатрис Хилтон, явно не знала нужды.

– Прекрасный стол для нас сегодня накрыт, – от души похвалил граф Разинский. – Боюсь, одной чашечкой тут не обойтись.

Леди Хилтон, которая деликатно помешивала чай, подарила ему одну из своих сдержанных английских улыбок. Её чайная ложка двигалась из стороны в сторону, как маленький маятник, который не касался фарфоровых стенок.

– Вам и ни к чему довольствоваться одной чашечкой, Кирилл Тимофеевич. Мы ведь никуда не торопимся, а вечер только начался, – она вынула ложечку и беззвучно положила её на блюдце таким простым и элегантным движением, что Варя невольно залюбовалась. – Знаете, как говорят? Семь чашек чая помогут проснуться, девять чашек помогут заснуть.

Граф Разинский усмехнулся.

– Благодарю вас, но так много я не выпью. Хоть чай у нас и отменный, должен признать.

– Так мы пьём не простой чай, а из того ассортимента, который вы везёте в Россию? – просияла Воронцова.

– Разумеется, – баронесса Уайтли медленно кивнула. – Я доверяю только тем поставкам, в качестве которых полностью уверена.

Под пристальным взором леди Хилтон Варя взяла блюдце вместе с чашкой, придерживая её за тонкую ручку, затем поднесла к губам, чтобы сделать маленький глоток. Вкус сдобренного молоком напитка оказался смешением свежего, чуть цитрусового чая с лёгкой сливочной сладостью и мягкой горчинкой в послевкусии. Воронцова не считала себя ценительницей гастрономических изысков, но чай ей понравился.

– Восхитительно, – коротко похвалила она, чем заслужила одобрительную улыбку леди Хилтон.

– Tea must be strong, hot, and sweet like woman`s kiss. Чай должен быть крепким, горячим и сладким, как поцелуй женщины, – громко объявил лорд Моррис, который предпочёл чистый Эрл Грей без добавок вовсе. – Я бы плеснул в него немного виски, но моя авторитарная кузина убьёт меня на месте.

Он подмигнул Варе и Эмилии, заставив девушек переглянуться и слегка покраснеть.

– Позвольте полюбопытствовать, чем вы занимаетесь, лорд Моррис? – не глядя на него, спросил Герман Борисович, которому лакей в эту минуту клал на десертную тарелку сэндвич с огурцом.

Но ответила за кузена леди Хилтон:

– Стивен ведёт семейные дела в Лондоне, а сейчас ненадолго приехал навестить меня.

Она выглядела всё такой же сдержанной и невозмутимой, что заставило Варю в очередной раз усомниться в её порядочности. Как-то странно всё совпадало с убийством Майкла Вудвилла и похищением Кэти.

– Весьма интересно узнать, каким вы находите Петербург в это время года? – снова обратился к лорду Моррису Обухов.

Тот тяжело вздохнул и наморщил лоб, выражая лёгкое раздражение.

– Нахожу вашу столицу такой же сырой и угрюмой, как и наша, – заключил он, хмурясь. – Погода у вас ещё капризнее, чем в Лондоне. Но зимы снежные. И можно кататься на коньках прямо по Неве напротив Зимнего дворца.

– Прекрасное развлечение, – согласился Обухов, а после повернулся к Варе и негромко спросил: – А вы умеете кататься на коньках, Варвара Николаевна?

– Разумеется, – шепнула Воронцова. – В Смольном коньки и санки своего рода обязательны каждую зиму.

– В таком случае я приглашу вас сразу, как зальют первые катки, – вкрадчиво пообещал он.

Нина Адамовна нарочито громко звякнула чашечкой, поставив её на блюдце. Это заставило Германа отстраниться от Вари, с которой в ходе беседы они почти соприкоснулись головами.

Остальные гости не обратили внимания на это мимолётное воркование. Они пили чай и неспешно пробовали закуски, постепенно переходя от солоноватых сэндвичей к более сладким угощениям.

Виконт Каннингем задумчиво прожевал кусочек кекса и спросил, обращаясь к Стивену Моррису, за которым исподтишка наблюдал:

– Мне чудится, или вы сегодня не в духе, мой друг?

– А чему радоваться? – лорд Моррис негодующе фыркнул и принялся перечислять: – В мире крайне неспокойно. Германский кайзер нас всех ещё удивит, вот увидите. И я уверен, что удивление это вряд ли станет для всех нас приятным. Волнения лишь назревают. Европа вообще всё больше походит на бомбу с часовым механизмом. Австрия аннексировала Боснию и Герцеговину. Фердинанд провозгласил независимость Болгарии и назвался царём. Что дальше?

Он обвёл собравшихся колючим взглядом.

– Стивен, никакой политики за столом, – сухо напомнила брату леди Хилтон.

– Полагаете, мы продолжим всё так же безмятежно распивать чай спустя год или два? – с нажимом спросил он. – Вильгельм никому не даст покоя.

Молчание стало напряжённым, как струна.

Эмилия Драйер, чей отец был немцем, чуть подалась назад, вжимаясь в спинку стула, будто бы это её собирались обвинить в связанных с Германией конфликтах.

– Стивен, пожалуйста, – не повышая голоса, повторила баронесса.

– Как пожелает моя дорогая кузина, – он поднял руки. – Молчу.

Варя, которая наслаждалась лимонным брусочком, отметила про себя эти тревожные настроения, которые тотчас возникли в воздухе, едва речь зашла об отношениях между европейскими странами.

– Право же, неужто нам более не о чем поговорить, кроме политики, от которой лишь мигрень пополам с изжогой? – весёлым тоном вмешалась графиня Разинская. Манерами она очень напоминала мужа.

– Сегодня утром я слышал новость о том, что в Нью-Йорке открываются два новых радиуса метрополитена, вы можете себе представить? – подхватил итальянец.

– О чём речь? – доктор Мельников, который сидел за столом тише всех, поправил очки.

Когда он говорил, голова его чуть покачивалась, как у особо немощных стариков, которых порядком утомил гнёт собственных лет.

– О метрополитене, Николай Юрьевич, – тепло улыбнулась ему леди Хилтон. – Помните, я вам рассказывала о поездах, которые ходят не по поверхности, а по подземным тоннелям?

– Вздор, – доктор Мельников крякнул.

– Отнюдь, – весело возразил сидевший справа от него Джозеф Флетчер. – Я бывал в лондонском метро ещё до того, как туда подвели электричество, а от паровозного дыма на станциях было тяжело дышать. Трубы тогда выводили дым прямо в город. В богатых районах строили целые фальшивые дома, чтобы прятать это безобразие от утончённых взоров английской аристократии.

– Вас послушай – так в вашей Англии всё самое лучшее, вкусное и современное, – проворчал Мельников, помешивая ложечкой чай так, что она немилосердно стучала о фарфор.

Но его старческое бормотание вызвало у всех лишь улыбки. Николай Юрьевич казался милым и добрым человеком с привычкой высказываться прямолинейно, как и полагается врачу. Его уважали в доме Уайтли и всегда радушно принимали – Варя в том ни на секунду не сомневалась.

– Уверен, за метрополитеном будущее, – эмоционально заявил Фабиано Валенте, поднимая чашку с чаем так, будто это был бокал с вином. – Скоро будем путешествовать по всему миру под землёй, помяните моё слово.

– Как черви, – буркнул Мельников.

Собравшиеся единодушно засмеялись. Развеселились и смолянки. Они обменялись взглядами, довольные тем, как велись разговоры в доме леди Хилтон. Образ строгой чопорной англичанки, к которой не подступиться, давал трещину на глазах. Или, быть может, она принимала столь близко лишь тех, кто ей был угоден?

Беседа тем временем продолжалась.

– В Лондоне сейчас завершаются Олимпийские игры, – рассказывал мистер Флетчер. – По количеству золотых медалей Великобритания ведёт.

– А что же американцы? – с неподдельным интересом спросил граф Разинский.

– Отстают более чем вполовину.

– Какие новости в сфере искусства, синьор Валенте? – вопрошал за другим концом стола господин Бурнашев. – Есть ли новые гении живописи и достойные внимания шедевры?

– Я страшно ревнив, чтобы говорить о конкурентах с восторгом, – весело ответил итальянец, который отдал предпочтение молочному пудингу с малиной. – Кроме того, в моде экспрессионизм, а я, увы, скучный последователь классической живописи. Но я могу рассказать о достойных новинках литературы, потому как охотно и много читаю. К примеру, советую вам обратить своё внимание на свежий сборник новелл О. Генри. Вы знакомы с творчеством этого автора?

– Немного.

– А вы, сударыни институтки? – обратился он к смолянкам, которые сидели тише всех за столом. – Вам дозволяется читать что-нибудь свежее, помимо нудной учебной литературы?

– Фабиано, – ласково пожурила его баронесса Уайтли. – Не смущай девушек.

– Нам многое дозволено читать, – ответила за всех троих Нина Адамовна, с гордостью приподняв подбородок, отчего Воронцова в очередной раз восхитилась её умению подать себя. – Мы же не в тюрьме всё же, а в престижном учебном заведении. Главное, чтобы читаемая литература не противоречила здравому смыслу и моральным нормам, которые, я уверена, блюсти никому не повредит.

– Старина О. Генри уж точно не вредит юным девицам, – с озорным прищуром заверил синьор Валенте.

– И как же называется сборник его новелл? – поинтересовался Герман Борисович.

– «Благородный жулик», – весело ответил итальянец.

– Тогда, пожалуй, у нас всё же есть некоторые вопросы к автору, – задумчиво заметила Нина Адамовна.

Все снова засмеялись.

– Вы сказали, что предпочитаете классическую живопись, синьор Валенте, – подала голос Варя, выражая живую заинтересованность. – Вы пишете портреты?

– Увы, нет, я предпочитаю пейзажи, отчего становлюсь ещё более непопулярным. Но если вы пожелаете, я почту за счастье написать любой ваш портрет, прелестная синьорита Варвара.

– Фабиано, – снова обратилась к нему леди Хилтон и предупреждающе покачала головой, а потом улыбнулась Варе. – Он ничего дурного не имел в виду, Варвара Николаевна, уверяю вас. Простите его. Горячая итальянская кровь разбавлена вином в любое время суток.

Сказано это было с той дружеской небрежностью, которая граничит с лёгким покровительством. Леди Хилтон оставалась невозмутима, как вечная мерзлота, и всё же Варя уловила в её мимолётном взгляде, брошенном на синьора Валенте, ту пылкую искру, позволяющую предположить, какие именно отношения могут связывать этих двоих за пределами светских приёмов.

Виконт Каннингем, который заметил, что его дочь закончила клевать яблочный пирог и затосковала, тронул её за руку.

– Будь любезна, Бекка, поиграй нам, если тебе скучно, – попросил он.

Ребекка Каннингем подняла вопрошающий взгляд на баронессу, и та ответила одобряющим наклоном головы. Девушка послушно встала и прошла к роялю.

Варе почудилось, что лорд Моррис проводил её тонкую фигурку в облегающем платье непозволительно долгим взглядом.

Ребекка устроилась на удобной бархатной скамеечке, подняла крышку и, не открывая нот, начала с «Этюдов» Шуберта. Её тонкие пальцы запорхали по клавишам. От звуков нежной энергичной мелодии комната словно ожила.

Доктор Мельников отложил десертную вилку и сидел с одухотворённым лицом, покачиваясь в такт музыке.

Слушали и прочие гости. Разговоры несколько поутихли, пока лакеи обновляли чай и подкладывали в тарелки те угощения, до которых собравшиеся не могли дотянуться.

Дочь виконта и вправду играла безукоризненно и с чувством. Можно было заслушаться. Лишь когда на смену Шуберту зазвучала плавная и несколько тягучая «Арабеска» Дебюсси, беседы за столом возобновились вполголоса. Разинский и Каннингем обсуждали репертуар Мариинского театра и предлагали баронессе составить им компанию на будущей неделе. Лорд Моррис и мистер Флетчер подняли рабочую тему и заговорили о смене транспортной компании для перевозки чая и специй. А Нина Адамовна и Эмилия тихонько обсуждали пирожные, которых было явно больше, чем они могли съесть.

Воронцова же улучила момент, чтобы шепнуть Обухову:

– Я вам так благодарна.

– За что же, милейшая Варвара Николаевна? – бархатным голосом ответил ей Герман.

Сказать вслух о том, что его помощь неоценима, а саму баронессу она подозревает в шпионаже в пользу Англии, Варя, конечно, не могла, поэтому выразилась куда более лаконично:

– За то, что пришли со мной.

– Уверяю вас, мне бесконечно приятно ваше светлое общество. – Обухов придвинулся ещё ближе, и Варя уловила исходивший от него тонкий запах апельсина и карамели, которые он только что пробовал. – Готов составить вам компанию везде, где пожелаете. И страшно жалею о том, что не смею видеть вас чаще. Как вы думаете, мы сможем это исправить в будущем?

Варя повернулась к нему.

Во взгляде Обухова читалась уютная теплота, которая показалась пленительной. Вероятно, всему виной была музыка и общая атмосфера вечера с его мягким светом, потрескиванием дров в камине и изысканными угощениями.

Впрочем, дать какой-либо связный ответ Варе не удалось. Внимание всех гостей привлёк развеселившийся граф Разинский.

– Не всё в вашей дорогой Англии столь непогрешимо и совершенно, дорогая баронесса, – довольно громко заявил раскрасневшийся Кирилл Тимофеевич.

– Что-то подсказывает мне, что вы приведёте невероятно скандальный пример, невзирая на присутствие за столом юных девиц, – леди Хилтон вздохнула.

– Пример не столько вопиюще скандальный, сколько поучительный, – с широкой улыбкой пообещал граф. – Девицам полезно знать, если позволите.

– Извольте, раз уж раздразнили наше любопытство, – благосклонно разрешила баронесса.

Разинский чуть привстал и с видом заговорщика возвестил настолько громким шёпотом, что даже музыка не помешала всем разобрать его слова:

– В Бристоле некий Артур Хайн обвиняется в многожёнстве.

– Он завёл гарем, подобно турецкому султану? – изумился Фабиано.

– Нет, но за три года он женился на пяти женщинах, которых просто оставил, когда те ему наскучили.

– Немыслимое варварство, – проворчал виконт Каннингем.

– И ни с одной не развёлся? – с недоверием спросила графиня Разинская, которая, видимо, прежде не слышала от мужа этой истории.

– Даже не подумал. Но тут интересно другое, – Кирилл Тимофеевич расцвёл на глазах, наслаждаясь сплетнями и всеобщим вниманием. – У полиции есть все основания утверждать, что его настоящая фамилия Витцхофф.

– Снова немец? – фыркнул лорд Моррис.

– Оставьте ваши политические провокации, – отмахнулся Разинский. – Он в розыске США за совершение аналогичных преступлений: многожёнство с целью обогащения.

– Увы. Я был женат и могу с уверенностью сказать, что брак не сулит обогащения, – кисло произнёс кузен баронессы. – Напротив, одни лишь траты и тревоги.

– Разве вы разведены? – удивилась вслух Нина Адамовна и запоздало закрыла рот, смущённая собственной прямолинейностью.

Варя задалась тем же вопросом. Обаятельный, холёный и несколько заносчивый Стивен Моррис вообще не производил впечатления мужчины, бывшего хотя бы единожды в серьёзных отношениях, не говоря уже о настоящем браке.

– Вдовец, – коротко сказал он.

– Примите мои соболезнования, лорд Моррис, – вежливо произнесла Петерсон.

Он сдержанно кивнул в знак благодарности.

Баронесса Уайтли, очевидно, решившая избегать печальных тем, жестом подозвала лакея и с толикой торжественности объявила:

– Ребекка, милая, прервитесь ненадолго. Полагаю, пора приступить к главному десерту всякого британского чаепития – знаменитому бисквиту королевы Виктории.

Варя потянулась к Герману и негромко сказала:

– Это любимое лакомство Кэти.

Так вышло, что именно в это мгновение Ребекка Каннингем взяла последний аккорд и перестала играть. Возникла объёмная тишина, в которой слова Воронцовой прозвучали столь громко, что их услышали все, включая застывшую с каменным лицом леди Хилтон.