Глава 13

Не заметив неловкого безмолвия, доктор Мельников взял щипчиками кусочек сахара и плюхнул его в чашку, после чего принялся сосредоточенно мешать ложечкой. Она зазвенела о фарфор на манер тревожного колокольчика.

Варя вспыхнула до кончиков ушей. Она совершенно не знала, что сделать, чтобы сгладить ситуацию. Подумала, что приносить извинения глупо, но и ничего не сказать – невежливо. Более всего ей захотелось провалиться сквозь землю, только бы избежать позора.

Первой пришла в себя леди Хилтон. Она несколько раз моргнула, глядя на Варю так, словно впервые её видела.

– Совершенно верно, но откуда вы знаете? – не скрывая удивления, спросила баронесса.

Она кивнула замершему в ожидании лакею, и тот принялся нарезать пышный, щедро смазанный сливками и клубничным джемом бисквит, который по красоте не уступал лучшим тортам столичных кондитерских.

– Кэт сама рассказывала, – соврала Воронцова, нарочито выбрав ту форму имени, которым девочку называла леди Хилтон. А затем напомнила: – Мы ведь с ней дружили. И мне правда очень её не хватает.

Растерянная улыбка баронессы потеплела. Она расправила салфетку на коленях и сдержанно призналась:

– Как и мне.

Воронцова сочла этот момент подходящим, чтобы слегка повернуть разговор в нужном направлении, а заодно и понаблюдать за реакцией прочих гостей при упоминании Кэти.

– Она вам рассказывала, как в Смольном во время дежурств по кухне упрашивала поваров поделиться с ней бисквитом, если таковой пекли в этот день? – нарочито оживилась Варя. – Брала кусочек, мазала вареньем и говорила, что это бисквит королевы Виктории. Милая-милая Кэт. Ей никто не мог отказать.

Гостей за столом едва ли заинтересовала эта история. Каждый был занят новой порцией угощения и свежего чая. Разве что лорд Моррис слушал. Он должен был знать девочку хотя бы как воспитанницу сестры, поэтому понимал, о ком зашла речь. Если, конечно, не приложил руку к её исчезновению сам.

– Она никогда не любила сливки, только джем. Причём именно клубничный. И непременно с ягодами, чтобы маленькие косточки хрустели на зубах. – Баронесса взяла десертную вилку и отломила немного от своего кусочка, но есть его не спешила. Лишь смотрела на него так, словно от нахлынувшей грусти у неё пропал аппетит.

Что-то не складывалось, казалось Варе неестественным, противоречащим человеческой натуре. Скорбящая любящая тётушка, остро переживающая потерю дорогого ей ребёнка, должна была расчувствоваться, пустить слезу. Распереживаться от неизвестности и трагической судьбы девочки. Загрустить хотя бы немного. Но леди Хилтон выглядела лишь слегка опечаленной и задумчивой, а не предающейся скорби. Даже траурность её тёмного платья за пёстрым, практически праздничным столом стиралась. Бархатная ткань отливала благородным ультрамариновым оттенком. Богато сверкали крупные сапфиры в золоте перстней и серёг. Да, гостей баронесса пригласила в эту субботу немного, ограничилась только самым близким окружением. Но почему было не отменить застолье вовсе? Чтобы не привлекать внимания? Или продемонстрировать кому-то, что ей всё равно? Нет. Воронцова могла поклясться, что причина кроется в ином.

– Представляю, как сильно Кэт любила подобные чаепития, – как бы невзначай промолвила она.

Ответ баронессы удивил её.

– Любила? Ох, вовсе нет, – оживилась вдруг леди Хилтон. – Кэт предпочитала пить чай наедине со мной, чтобы мы могли поговорить без посторонних. Ей не нравилось ничьё внимание. Я пыталась её приучать постепенно, но она у меня была как маленький дичок, стеснительный до слёз, если дело доходило до большого количества приглашённых. Поэтому я никогда её не заставляла сидеть с нами. От незнакомцев Кэт всегда пряталась, лазила по чердакам и чуланам, откуда с удовольствием наблюдала за гостями. Из чердачного окна смотрела, кто приехал. Из чулана – во что гости одеты. Но в столовую её было не заманить. Я всегда считала, что это пройдёт у неё со временем. И приказывала отнести любимый бисквит в её комнату.

– Ваша маленькая воспитанница? – с улыбкой вмешалась графиня Разинская. – О, я помню её. Милейший ангелочек. Я как-то увидела её в прихожей и хотела потрогать за щёчку, а она убежала в слезах. Давно её не видно, кстати. Она сейчас дома?

– Нет, – с натянутой вежливостью ответила баронесса и тут же сменила тему: – А вам нравится бисквит со сливками, Варвара Николаевна?

– О, разумеется. Очень вкусно. Благодарю вас, леди Хилтон.

– В таком случае вы не откажетесь посетить мой дом, если я приглашу вас в будущем снова?

– Буду ждать с нетерпением.

Обмен улыбками и любезностями вышел естественным, но Варя с тревогой думала лишь об одной оброненной леди Хилтон фразе: у Кэти в этом доме была своя комната. Девочка и вправду жила здесь довольно часто. Баронесса отлично знала её характер и заботилась о счастье подопечной.

Вероятно, в той комнате можно было отыскать некую подсказку, где Кэти могла устроить тайник. Вопрос в том, как туда попасть.

Гости обсуждали очередные светские темы, пустые и ничего не значащие. Разговор плавно перетекал из одного в другое, лишь политические скандалы и откровенные сплетни леди Хилтон строго пресекала. Угощения на столе медленно таяли. Ребекка, которая почти не принимала участия в разговорах, снова ушла за рояль, чтобы чем-то себя занять. Но уже спустя полчаса её игры баронесса ласково обратилась к ней:

– Мисс Каннингем, моя дорогая, почему бы вам не отдохнуть немного? Думаю, нам всем было бы особенно интересно послушать ещё одного талантливого пианиста, который прежде радовал меня игрой наравне со своей матушкой, пусть земля ей будет пухом.

Герман сдержанно усмехнулся в ответ на лесть и опустил голову.

– О ком же речь? – Фабиано эмоционально вскинул брови. – Неужели о лорде Моррисе?

– Увы, безобидной игре на музыкальных инструментах Стивен предпочитает игру в большую политику, – баронесса с улыбкой повернулась к Обухову. – Герман Борисович, не скромничайте. Развлеките нас своим талантом. Просим.

– Разве я могу вам отказать, леди Анна? – легко уступил он.

Выходя из-за стола, Обухов легонько тронул Варю за плечо. Он прошёл к роялю, где Ребекка Каннингем уже освободила ему место. Впрочем, девушка никуда не ушла, а просто встала рядом, чтобы понаблюдать за чужой игрой. Она грациозно прислонилась бедром к инструменту. Платье очертило её стройную фигуру соблазнительным изгибом.

– Что может быть лучше вкусной еды, душевной компании и хорошей музыки, – с наслаждением вздохнул граф Разинский, наблюдая за ними.

Герман деликатным движением размял пальцы и коснулся клавиш, чтобы взять первый аккорд. Варя со своего места за столом видела его профиль, сосредоточенный и слегка хмурый.

Музыка полилась тихим, лирическим мотивом, пронизанным лёгкой меланхолией, из которого затем развились более эмоциональные, громкие пассажи. В переливчатом языке мелодии Варя узнала один из ноктюрнов Шопена, преисполненный таинственной романтики. В нём звучало всё – от грусти до радости.

Но в какой-то момент Воронцова поняла, что следит не за мелодией, а за самим Германом. За тем, как неуловимо сменяются эмоции на его серьёзном лице. Как легко наклоняется он вперёд и отклоняется назад в такт музыке. Как его длинные, холёные пальцы ласкают клавиши чёткими, плавными движениями.

Воронцова вдруг забыла, зачем вообще пришла в дом баронессы. Одна лишь мысль не давала покоя: разве она знает этого человека?

В их первую встречу Герман был другим – холодным, недовольным, даже отталкивающим. Но чем больше Варя узнавала его, тем чаще задумывалась о том, не обманул ли он её? Слишком многое скрывалось в этом молодом дворянине для избалованного аристократа и образованного юриста. Сложные аккорды и арпеджио давались ему столь легко, что невозможно было не заслушаться.

Никто не пил и не ел. За столом стихли все разговоры. Покачивал головой доктор Мельников. Умиротворённо прикрыла глаза баронесса. И даже равнодушная ко всему вокруг Ребекка тихо улыбалась, наблюдая за руками Германа. Последнее вызвало в душе Воронцовой неприятный укол, столь похожий на примитивную, необоснованную ревность.

Едва ноктюрн завершился, зазвучали аплодисменты, живые и бурные. Почти все, кроме пожилого доктора, повставали с мест. Поднялась и Варя, чтобы подойти и шепнуть своему другу краткое:

– Невероятно.

– Браво, Герман Борисович! Теперь-то мы вас точно не отпустим! – пообещала леди Хилтон.

Гости обступили музыканта, чтобы похвалить его игру.

– Благодарю. – Обухов сдержанно склонил голову и, скользнув взглядом по Воронцовой, спросил: – Желаете что-нибудь поэкспрессивнее?

– Желаем нечто такое, что отображало бы ваше собственное настроение, – попросила баронесса.

– Извольте, – Герман задумался на пару мгновений, прежде чем вновь коснуться клавиш.

Ежевичная ночь лениво густела за окнами. Баронесса приказала приглушить верхний свет, и столовая погрузилась в приятный полумрак, пока лакеи зажигали свечи в канделябрах и включали бра в синих бархатных абажурах. Предвкушая небольшой домашний концерт, гости заняли места поудобнее. Кто-то предпочёл стоять возле музыканта, чтобы наблюдать за его игрой, подобно Ребекке. Иные наслаждались мастерством Обухова, усевшись на диван и в кресла. Слуги помогли доктору Мельникову перебраться поближе к камину, где он вытянул ноги к огню, как всякий мучимый болями в костях старик.

Эмилия и Ниночка, утомившиеся от долгого сидения за столом, встали к роялю, образовав небольшой полукруг вместе с виконтом и четой Разинских. Варя поначалу заняла место за их спинами, а потом, сделав вид, что хочет присесть, отошла подальше в поисках подходящего места.

Обухов заиграл «Liebestraum» Листа. «Мечту о любви», от которой по позвоночнику пробежала волна мурашек. Нежные грёзы и глубокая страсть. Весьма недвусмысленный намёк на драму в личных романтических чувствах. Настолько определённый и понятный, что Варя поначалу испугалась. Она ушла в самый дальний конец комнаты, где заняла наиболее затенённый уголок. Боялась привлечь внимание, но взглянула на неё одна лишь баронесса – и то мельком. Бросила короткий, понимающий взгляд, хитро улыбнулась и отвернулась.

Воронцовой захотелось спрятать лицо в ладонях первым делом. А вторым – сделать выговор Герману за те сплетни, которые наверняка пустят в обществе Разинские. Ведь, несмотря на то что смолянки приехали втроём, Обухов пришёл в гости с ними, а за столом сидел подле Вари, которой уделял внимание.

Стоило ожидать очередной визит негодующей маменьки.

Но Герман играл так проникновенно, что Варя простила ему всё. А когда поняла, что все заняты исключительно его музыкой, перешла к той части их плана, которую они с Германом обсуждали в экипаже, когда покинули дом баронессы после прошлого их визита.

Воспользовавшись моментом, она встала и прошла к приоткрытой двери в коридор. Там стоял лакей, у которого девушка едва слышно спросила, где найти комнату для личного отдыха. Слуга с невозмутимым лицом проводил её и поинтересовался, нужна ли помощь горничной.

– Благодарю, я справлюсь и обратную дорогу тоже найду без труда, – с наигранным смущением ответила она, тем самым давая понять, что стоять под дверью уборной ни к чему.

Лакей поклонился и ушёл. Варя же досчитала до десяти, после чего выглянула в коридор и убедилась, что никого поблизости нет.

Она совершенно не представляла, откуда начинать поиски, но сочла наиболее логичным проверить сначала комнату Кэти. Господские спальни наверняка располагались на верхних этажах, поэтому Варя подумала начать оттуда. Но не успела она сделать и нескольких шагов в том направлении, где ожидала обнаружить лестницу, как застыла на месте.

На неё во все глаза глядел маленький бело-коричневый спаниель. Тот самый, которого она видела в доме баронессы в прошлый раз. Он стоял посреди коридора и яростно вилял хвостом, словно бы никак не мог решить, удрать ли ему или кинуться к незнакомке. Кажется, милый пёсик предпочитал первое.

– Томми, – ласково позвала Варя вполголоса. – Томми.

Спаниель дёрнулся и чуть приподнял висячие уши, будто удивился.

– Томми, миленький! Иди ко мне! – Воронцова присела и похлопала себя по коленям, подзывая пса.

Тот радостно тявкнул и побежал к ней, путаясь в лапах. С таким восторгом, будто он всю жизнь знал Варю и ждал в этом коридоре лишь её одну.

– Томми, хороший мой Томми! – приговаривала Воронцова, пока спаниель вился вокруг неё, то тычась короткой мордочкой ей в руки, чтобы облизать их, то отскакивая в сторону.

Его хвост и задняя часть тела так и ходили ходуном от радости. Томми подвизгивал от восторга, и Варя боялась, что их услышат. Но музыка к тому времени сменилась на «Лунную сонату» Бетховена, которую Герман играл достаточно громко, чтобы слышать ее даже в коридоре.

Воронцовой удалось немного успокоить вертлявого пса и погладить его по мягкой, шелковистой шёрстке. Вот только Томми не хватило даже на минуту. Едва Обухов взял резкий, высокий аккорд, спаниель сорвался с места и припустил прочь.

– Mon Dieu! Томми, стой же! – Варя подхватила подол и заспешила за ним.

Пёс выскочил в слабоосвещённый холл, поскользнулся на паркете, проехался на животе и рванул на лестницу.

– Томми!

Воронцова старалась не отставать по одной простой причине: он мог спрятаться в комнате своей маленькой хозяйки, а то и вовсе привести к ней. В случае, если баронесса была причастна к похищению и скрывала девочку в собственном доме, лишь притворяясь доброй тётушкой.

Оказавшись на втором этаже, Варя успела заметить скрывшуюся в анфиладе собаку, чей хвост мелькнул за приоткрытой дверью впереди. Свет здесь почти не горел, если не считать пары бра на стенах, но в комнате, куда убежал спаниель, была включена люстра. И вряд ли это сделали ради одной лишь собаки.

– Томми, – громким шёпотом позвала Воронцова.

Она двинулась через смежные комнаты к той, где скрылась собака. Благо мягкие ковры приглушали шаги.

Здесь все интерьеры были такими же, как в гостиной и столовой. Создавалось ощущение, что ты не в Петербурге, а где-то в Лондоне, в одном из старинных особняков с тёмными древесными панелями на стенах, массивной мебелью и роскошным изобилием бархата, шёлка и хрусталя. Варя миновала ещё одну гостиную, а затем небольшую библиотеку с множеством книжных шкафов до потолка и громадной картиной над потухшим камином, которая привлекла внимание Воронцовой.

Это был портрет молодой леди Хилтон. Улыбчивая и нежная, как ангел, она стояла под деревом в разгар знойного дня, и солнечные блики плясали на её прелестном юном лице. Белое кружево платья сочеталось с кружевом летнего зонтика, который она раскрыла над собой и кокетливым движением чуть отвела в сторону. Столько грации, непринуждённости и динамики было в этой картине, что Варя не могла отвести взгляда. Какая-то особая красота, отображённая художником с упоением, которая с годами совершенно увяла, сменившись в облике баронессы утомлённостью.

Воронцовой захотелось подойти ближе и попытаться разобрать инициалы художника, видневшиеся в углу полотна за большой хрустальной вазой, когда её внимание привлекли три тряпичные куколки.

Они сидели рядком в кресле напротив камина, словно бы кто-то усадил их специально. А прямо перед ними лежала раскрытая книга обложкой вверх.

«The Adventures of Tom Sawyer»[41] – гласили золотые буквы на голубом атласе.

Сердце в груди сделало взволнованный радостный кульбит.

Варя метнулась к заветной двери, из-за которой лился электрический свет, и врезалась в мужчину, вышедшего ей навстречу.

– Pardon, – он ловко поймал Воронцову за талию, а затем строго нахмурил брови и с сильным английским акцентом спросил: – Кто вы такая?

Имелись все основания назвать этого человека джентльменом. Вид он имел весьма презентабельный, носил брюки, рубашку и жилетку от приличного горчично-серого домашнего костюма, к которому даже галстук и часы на цепочке прилагались. У этого мужчины были аккуратно стриженные русые волосы с заметной сединой, короткая бородка и усики. А ещё крайне колючий взгляд, которым он буквально впился в Воронцову. И встал в дверном проёме так, чтобы закрыть собой весь обзор на следующую комнату.

Ни среди слуг, ни тем более в числе гостей Варя этого мужчину не видела.

– Я, – она часто заморгала, стараясь придумать правдоподобный ответ, а сама попыталась заглянуть через его плечо. – Я в гостях у баронессы Уайтли. Она меня пригласила.

Мужчина вышел вперёд и закрыл за собой дверь, погружая их обоих в полумрак библиотеки.

– Вы что, заблудились? – с нажимом спросил он, тесня девушку.

– Я… да. Заблудилась. А вы… простите, я запамятовала… кто?

– Лестница на первый этаж там, – он будто не заметил вопроса, говоря быстро, чётко и сердито, отчего британский выговор придавал речи высокомерное звучание. – Спускайтесь по ней и ступайте в левый коридор. Там должна быть прислуга. Вас проводят.

– А вы не могли бы…

– Доброй ночи, – он пошёл на девушку, выпроваживая её прочь. А когда она вышла из библиотеки, закрыл за ней двухстворчатую дверь резким хлопком.

Варя вздрогнула. Этот человек напугал её своим внезапным появлением и враждебностью так, что во рту пересохло.

До слуха донеслась музыка, льющаяся с первого этажа. Герман играл «La campanella» – «Колокольчик» Листа, который по праву считался одним из самых сложных произведений для фортепиано. Бодрая мелодия слегка привела Воронцову в чувство, и она заспешила обратно в столовую, пока кто-то иной не обнаружил её шныряющей по дому, как какая-нибудь воровка.

Она вернулась и заняла прежнее место в затенённом углу. Вряд ли никто не заметил её ухода, но из чувства такта или же приличий ради даже баронесса не повернула головы.

Герман завершал свой небольшой концерт в кругу благодарных слушателей, а Варя ещё раз окинула взглядом эту публику. По её мнению, каждому было что скрывать.

Леди Хилтон, прожившая лучшие годы в браке с человеком, который был сильно старше её, обрела титул, состояние, коммерческую хватку и уйму секретов, что делало её тёмной лошадкой. Она знала покойную мать Кэти и наверняка была знакома с её отцом. Было ли ей известно о его шпионской службе – вопрос открытый и, пожалуй, наиболее важный в этом деле. Баронесса могла преследовать собственные интересы. Каким путём она к ним шла, неизвестно. Но вряд ли её руки оставались при этом чисты. Так ли искренне она любила Россию, что даже в своём доме общалась исключительно на русском?

То же самое можно было сказать и о её кузене. Лорд Стивен Моррис наверняка лелеял надежду получить наследство Уайтли. Кроме того, Варя уловила его бурные политические настроения, которые леди Хилтон всячески пресекала. Наверняка лорд Моррис был патриотом, не переносил немцев и готов был на любую подлость, чтобы помочь родной Англии. Жизни девочки и её отца оказались бы лишь случайной помехой.

Итальянец Фабиано Валенте. Фотограф и живописец. Красавец. Ревнивец, бросающий на леди Хилтон прожигающие взгляды. Кто он? Поклонник? Любовник? Быть может, друг и коллега покойного Майкла Вудвилла, знавший его секреты? Если он давно близок с баронессой, когда появился в её жизни? Вряд ли после смерти барона.

Секретарь Василий Львович Бурнашев. Тихий, хмурый и преданный. Не говорящий за столом при посторонних лишнего, как и положено хорошему служащему. Наверное, благодаря своей верности и бывал особым гостем, сидящим за столом рядом с хозяйкой дома.

Граф Кирилл Тимофеевич Разинский с супругой. Милые – на первый взгляд. Близкие деловые партнёры Уайтли. Общие капиталы. Общие тайны. Взаимное уважение и зависимость друг от друга, когда загубленная репутация одного наверняка затронет другого. Завязанные на деньгах отношения между людьми особенно опасны, оттого и держат партнёры друг друга в пределах видимости. Варя это хорошо понимала.

Виконт Патрик Каннингем и его бесстрастная дочь Ребекка, скучавшая в их компании. Весь вечер он выглядел как ещё один деловой партнёр, которому баронесса шепнула обещание познакомить дочь с выгодным женихом. Вот только кого выбрали на эту роль: лорда Морриса или Германа Обухова – неизвестно. Мог ли виконт оказаться таким же шпионом, как Майкл Вудвилл? Запросто.

Мистер Джозеф Флетчер. Индийский англичанин. Он сидел ближе к лорду Моррису, чем к баронессе, и вёл с ним беседы на общие темы. Могли они быть сообщниками? Варя бы не удивилась.

Последним в её списке подозреваемых оказался доктор Николай Юрьевич Мельников. Друг семьи. Совершенно чужой старик, но ему искренне рады. Почему? Только ли дело в том, что он одинок и вхож в дом Уайтли? Вряд ли.

Быть может, Обухова и смолянок пригласили лишь для того, чтобы они увидели всю эту безмятежную, дружескую картину, в которой все любят Россию, общаются на русском и не вынашивают заговоров. Если полиция спросит, будет кому замолвить словечко.

Отдельно Воронцова рассматривала мужчину, которого встретила наверху. И даже не имела права спросить о нём, чтобы не выдать себя. Конечно, он мог быть простым служащим. Клерком, доктором, цирюльником или портным. Настолько незначительным, чтобы не сажать его за общий стол. Но внутреннее беспокойство подсказывала Варе: с ним всё не столь просто.

Воронцова так увлеклась размышлениями, что едва не пропустила момент, когда Герман закончил играть. С последним аккордом собравшиеся разразились аплодисментами и похвалами. Графиня Разинская расчувствовалась, утирая слёзы кружевным платочком. Ребекка Каннингем не сводила с него блестящих глаз. Баронесса Уайтли требовала, чтобы Обухов посетил её снова.

Герман в ответ раскланялся, поблагодарил, поцеловал дамам руки и, отыскав взглядом Варю, сказал, что час уже поздний, воспитанницам пора возвращаться в Смольный и он намерен их проводить.

Леди Хилтон распрощалась с ними очень тепло и обещала прислать новые приглашения. Она лично проводила их в холл, а после возвратилась к гостям в столовую.

Смолянки, утомлённые и довольные, в сопровождении Германа вышли на прохладную набережную, где чуть в стороне от главного входа их ожидал удобный закрытый экипаж Обухова. На пути к нему Герман Борисович обратился к пепиньерке:

– Нина Адамовна, благодарю вас, что составили компанию Варваре Николаевне и Эмилии Карловне. Уверен, ваше общество для них дорого и приятно. Простите мою дерзость, на которую я вряд ли вовсе имею право, но не позволите ли вы мне украсть Варвару Николаевну ненадолго, чтобы мы могли сказать друг другу пару слов?

– Не положено, Герман Борисович, – холодно ответила Петерсон, которая шла под руку с Драйер, даже не взглянув на него.

– Всего две минуты, голубушка Нина Адамовна, – терпеливо попросил Обухов. – Вы будете видеть нас через окно экипажа. Никаких вольностей.

Ниночка сверкнула глазами в сторону Драйер, но та сделала вид, что её не интересует ничего, кроме горящих оранжевым светом фонарей.

– Но только быстро. И стойте так, чтобы я видела обоих.

– Разумеется.

Возница открыл перед ними дверцу. Нина Адамовна и Эмилия сели, и Герман, взяв Варю за локоть, отвёл её на пару шагов так, чтобы их нельзя было слышать, но можно видеть.

– Как всё прошло? – шепнул он уже без всякой улыбки.

– Я уверена, что Кэти в доме, – горячо прошептала Варя и округлила глаза. Она встала так, чтобы из экипажа не было видно её лица, только затылок.

– Почему вы так думаете? – Обухов поправил шляпу.

– Я снова видела собаку. Это Томми, он откликается на кличку. И ещё я поднималась наверх. Там я нашла тряпичных кукол, с которыми явно играли, хотя детей в доме нет. Кроме того, наткнулась на какого-то подозрительного англичанина. Он меня дальше не пустил. И вообще они там все внушают мне крайние опасения.

Обухов усмехнулся, словно бы умилялся её горячности.

– Обыкновенные аристократы в своём маленьком кружке, куда посторонних принимают очень неохотно, – он пожал плечами. – Да и куклы могли принадлежать любому ребёнку. Мы ведь не знаем, есть ли у слуг дети. Или это могли быть игрушки дочерей Разинской. Она упоминала…

– Вы меня не слышите, – возмущённо перебила Воронцова.

– Варвара Николаевна, давайте не будем спешить с выводами? – мягко попросил Герман. – Баронесса не так уж дурна, как вам кажется. Я в этом убедился.

– О чём вы?

– Когда я заиграл «Liebestraum», как мы с вами условились, и вы вышли прочь, все в комнате решили, что я вас смутил. Баронесса укорила меня и велела более вас не компрометировать, а остальных попросила даже не смотреть на вас, когда вы вернётесь, чтобы вы не огорчились ещё больше. Поразительная тактичность в отношении чужих нежных чувств, не находите?

– Игра в порядочность на публику.

– И все кругом преступники, полагаю?

– Вполне возможно, потенциальные. Но гораздо лучше предупреждать преступления, нежели их наказывать[42].

– Вас не переубедить, как я погляжу.

Он прикрыл глаза и покачал головой с тихой досадой, отчего Варе вдруг сделалось стыдно.

– Герман Борисович, спасибо вам, – она легонько тронула его руку в перчатке. – Без вас я бы не узнала и этого. А ещё мне открылось, что вы невероятно талантливый пианист. И я бы слушала вашу игру до скончания времён.

– Благодарю, – лицо Обухова сделалось вдруг непроницаемым, но по тому, как часто он заморгал, Варя решила, что её слова немного смутили его.

– Позвольте узнать, почему же вы не поступили в консерваторию, как сказала баронесса? Разве вы счастливы, избрав профессию юриста и оставаясь при этом столь одарённым в музыке?

– Варвара Николаевна…

– Я ведь видела, как вы играли. С душой.

Он снова вздохнул, долго и устало, а потом подарил ей одну из самых искренних своих улыбок, какую она видела реже всего.

– Мне нравится то, что я делаю, не думайте. И против музыки я ничего не имею, как вы верно поняли. Но я нужен отцу. Особенно теперь, когда он совсем плох, ему требуется моя помощь. Нужен человек, который будет вести его дела, – он понизил голос и подался к ней. Взял за руку. – Для меня долг важнее сиюминутной блажи. И потом… можно ведь любить что-то, не прикасаясь к этому вовсе. Совершенно платонически.

Он слегка прищурился и отстранился, а когда отпустил её руку, Варя обнаружила в ладони сложенную в несколько раз записку.

– Я не знаю, как сказать вслух, чтобы вас ненароком не задеть, – шепнул Обухов совершенно серьёзно. – Прочтите, когда удастся. Думаю, так будет лучше, мой друг. И помните, что бы ни случилось, вы всегда можете рассчитывать на меня в любой своей авантюре.

Варя спрятала бумажку в манжету, ничего не ответив. Вспышку внутреннего беспокойства она смирила усилием воли, чтобы ничем не привлекать внимания.

Они сели в экипаж под пристальным взглядом Нины Адамовны. Варя отлично понимала, что адресован он лишь Герману. А ещё, что девушка страшно утомилась и так толком ничего и не выяснила.

Возница свистнул. Лошади тронулись коротким рывком. И Эмилия, которая весь вечер была тиха и стеснительна, с мечтательным вздохом откинулась на сиденье. Её щёки раскраснелись, а глаза блестели чистым счастьем, когда она вдруг от всего сердца призналась, обращаясь к Воронцовой так, словно они были одни в экипаже:

– Ах, Варенька, душенька. Какое большое тебе спасибо, что взяла меня с собой на этот очаровательный вечер. Клянусь, что такой замечательной подруги, как ты, у меня прежде никогда не было.