Глава 14

Следующим утром Варю разбудила перепалка её подруг. Одна из девушек отвечала заплаканным, дрожащим голосом. В ней Воронцова узнала Эмилию. От этого всякий сон мгновенно схлынул, минуя все промежуточные состояния пробуждения.

Драйер сидела на своей постели с расчёской в руке, но вместо того, чтобы приводить прекрасные рыжие волосы в порядок, растерянно глядела на стоявшую перед ней Мариночку. Та, уже наполовину одетая, невозмутимо заплетала себе тугую косу.

– Вздор, – высокомерно фыркнула она. – Всем известно, что ваш папенька по уши в долгах. Поправлять ваши семейные дела с чужой протекции – низко, вы не находите?

Эмилия замотала головой. На её щеках выступили красные пятна.

– Всё не так, уве-г-гяю вас, – срывающимся голосом прошептала она, нервно коверкая слова на немецкий манер, как было с ней лишь в минуты глубочайших переживаний. – Мы п-г-госто д-г-гужим.

Быстрова подалась к ней и прошипела прямо в лицо:

– Вы просто коварно пользуетесь чужой добротой. Недаром про вас в институте говорят всякое…

Она умолкла и многозначительно подняла брови, словно под этим «всяким» крылось нечто действительно чудовищное.

– А что, собственно, происходит? – громко спросила заспанная Воронцова, поднимаясь с постели.

Её вопрос разбудил всех, кто ещё не успел проснуться и не наблюдал за странной утренней сценой.

Эмилия всхлипнула. Она судорожно втянула воздух, силясь успокоиться.

Подошедшая босиком Варя вклинилась меж ними с Мариной и обратилась к последней, отринув все нормы приличия и правила института, словно им снова было лет по двенадцать:

– Ты что тут устроила?

– Я устроила? – искренне возмутилась Быстрова с видом глубоко оскорблённого человека. – Да просто эта, – она поджала губы и сердито выплюнула: – немка совсем запамятовала, что она в России в гостях и не вправе пользоваться нашей широтой души в своих интересах.

– Каких интересах? – Воронцова часто заморгала, пребывая в полнейшем недоумении. Она встала ближе к Эмилии и обняла её одной рукой, чтобы закрыть собой плачущую подругу. Та прильнула к боку Вари и спрятала лицо. – Марина, тебе что, кошмары ночью снились, и ты реальность с дурным сном перепутала, что на других накинулась с утра пораньше?

В дортуаре повисла напряжённая тишина. Проснувшиеся девушки замерли на своих местах: кто сидя в постелях, кто за одеванием. Все наблюдали развернувшуюся сцену, но вмешиваться никто не смел. Старшие смолянки ссорились в открытую редко, считая это делом недостойным и даже позорным для их возраста.

Быстрова побелела от возмущения. Глаза её, устремившиеся на вцепившуюся в Варю Эмилию, сверкали яростью.

– Я стала расспрашивать её о том, как вчера вы провели вечер, только и всего, а она высокомерно заявила, что вряд ли имеет право рассказывать, – отчеканила она и вновь принялась сердито дёргать себя за пряди, затягивая толстую косу туже. – Заявила, что твои с ней дела только между вами. Как это понимать? Вы всё же на светский приём ходили, а не в притон играть в карты! Какие могут быть секреты? Значит, эта немка что-то замыслила! Наверняка вздумала тобою и именем твоим пользоваться, чтоб собственные проблемы решить и папенькины дела поправить!

Горячая тирада Быстровой оборвалась, когда Воронцова резко подняла указательный палец и сдержанно отчитала её:

– Довольно. Ведёшь себя хуже ревнивого ребёнка. Уж не знаю, что ты наговорила Эмилии, но тебе должно быть стыдно, Марина. Извинись.

– Я?! – от негодования дыхание Быстровой сбилось. Она попятилась и ударилась ногой о стоявшую позади кровать Софии Заревич. – И не подумаю. Я правду сказала. Она только притворяется тихоней. Дружба с графской дочкой…

Дверь в дортуар резко распахнулась, заставив Марину проглотить конец фразы.

– Qu’est-ce qui se passe ici?[43] – на пороге стояла инспектриса мадам Фурнье.

Прямая, как жердь, высокая, седая и консервативная француженка, которую боялся весь институт, включая некоторых классных дам, прибежала на крики. Чёрное форменное платье с высоким воротником, отделанное белым кружевом, затянутые в тугой пучок волосы, острый нос и жгучие карие глаза слегка навыкате составляли говорящий образ злющей надзирательницы, который, увы, не был ошибочным. К счастью, мадам Фурнье работала в институте сменами по две недели в месяц. К несчастью, теперь была её смена. Если прочие инспектрисы к старшим воспитанницам относились с терпеливой снисходительностью, то Фурнье одинаково изводила всех и доносила начальнице за любой проступок, за что получила прозвище Фурия.

– Bonjour, madame, – пронеслось по дортуару, пока инспектриса шла по проходу между кроватями к поссорившимся девушкам.

– Qu’est-ce qui se passe ici? – повторила она свой вопрос с нажимом, переводя колючий взгляд с одной на другую.

– Ничего, мадам Фурнье, – ответила надутая Быстрова. – Драйер всего-навсего приснился дурной сон.

Эмилия перестала плакать, напуганная появлением Фурии, и теперь просто прижималась к Варе.

– Возмутительное поведение, девушки, – инспектриса презрительно наморщила длинный нос. – Мадам Ирецкая совсем вас распустила. Но ничего. Я помогу ей навести порядок в классе.

– Мадам Фурнье, как здоровье Марьи Андреевны? – встрепенулась Варя. Она рассчитывала, что смена предмета разговора немного охладит пыл суровой инспектрисы.

– Всё ещё больна. Ей предписано оставаться в лазарете до конца следующей недели, поэтому мне приказано заменить её на занятиях, – француженка смерила Воронцову возмущённым взглядом. – Довольно тратить время на глупости, дамы. Умываться и одеваться всем немедленно. И чтобы я больше не слышала криков.

Столь нервно начавшееся утро не сулило ничего хорошего.

Варя успокоила Эмилию и помогла подруге умыться. Бедная Драйер страшно распереживалась, что Воронцова приняла слова Марины за чистую монету. Она без конца судорожно вздыхала и лепетала, что никогда у неё и в мыслях не было решать семейные проблемы за счёт Вари и её фамилии. Она клялась, что любит свою подругу как дорогую сестру, которой лишена, что счастлива просто проводить с ней досуг и общаться в институте, что никогда не выдаст Вариных секретов и ни с кем не станет обсуждать её жизнь (вероятно, намекая на Германа Обухова), а ещё что благодарна ей за всякую прежнюю помощь и поддержку. Насилу Воронцовой удалось унять её тревогу. Она убедила Эмилию в своём доверии, ведь иначе не взяла бы подругу с собой в дом баронессы.

Но не только внезапная ссора с Быстровой смущала Варю. Пока Ирецкая в лазарете, а за дисциплину в их классе отвечает мадам Фурнье, значит, все её расследования под угрозой разоблачения. Теперь так просто из института не выйти. Даже поиски тайника в стенах Смольного затруднительны.

В десять часов воспитанниц повели в храм на службу. Драйер была тиха и не отходила от Воронцовой. Быстрова, напротив, дулась и старалась держаться от них подальше, только изредка бросала колючие, обиженные взгляды и о чём-то перешёптывалась с сёстрами Шагаровыми, которые, видимо, разделяли тревогу артистичной Мариночки. Быстрова умела быть убедительной.

Смолянки под бдительным контролем мадам Фурнье сходили на завтрак, затем на прогулку, после позанимались рукоделием, отобедали и получили свободное время, отведённое им с одной лишь целью: подготовить домашние задания на грядущую неделю.

Весь день Марина демонстрировала обиду и не стала разговаривать с Варей, даже когда та забылась и задала ей вопрос про уроки.

– Вам бы поговорить и друг перед другом извиниться, – шепнула ей украдкой Надя Шагарова, сильно переживавшая размолвку меж ними, потому что прежде подруги ссорились крайне редко и всегда держались вчетвером: Воронцова, Быстрова и обе Шагаровы.

– Я не стану, – Варя округлила глаза. – Моей вины нет, чтобы просить прощения. Это Марине стоит задуматься о тех глупостях, что поселились в её голове. И тем более о том, что Эмилию она обидела совершенно напрасно. Наговорила ей крайне бессердечных гадостей. Я от Марины такого не ожидала.

Воронцова была уверена, что не пройдёт и часа, как Надя передаст её слова старшей сестре Анне, а та, в свою очередь, наверняка поделится с Быстровой. Быть может, последняя одумается, когда немного остынет.

Вечером, когда мадам Фурнье отлучилась из дортуара, Варя решила воспользоваться этой возможностью и проверить учебную комнату, в которой обычно занимался класс Кэти. В выходной день кабинеты пустовали, и можно было хотя бы проверить ящик в парте девочки. Возможно, там остались какие-нибудь записки или иные намёки. Маловероятно, но попытаться стоило.

– Кажется, я забыла свою тетрадь по математике в классе, – вдруг спохватилась вслух Воронцова. – Нигде не могу её найти.

– Полагаю, она осталась в твоём тируаре[44] в пятницу, – вяло предположила Эмилия, которая весь день после утреннего скандала была усталой и расстроенной.

Драйер читала учебник истории, кажется, одну и ту же страницу уже пятый раз, и не стала отрываться от чтения, но сказала именно то, что и было нужно Воронцовой.

– Да, скорее всего, – Варя вздохнула, поднимаясь с места, а потом добавила так, чтобы все слышали: – Mesdames, я отойду поискать тетрадку в кабинете математики. Если мадам Фурнье спросит, скажите, что я сейчас возвращусь. Я ненадолго.

Занятые собственными уроками одноклассницы едва обратили на неё внимание. Разве что Быстрова зло сверкнула глазами из-за раскрытой книги.

В выходной день свет в коридорах был слегка приглушён. В тишине было слышно, как переговаривались в дортуарах другие девушки, занятые домашними заданиями, чтением и рукоделием. Кто-то негромко смеялся, обсуждая какую-то забавную историю. Лишь классу Воронцовой посчастливилось проводить эти дни в обществе Фурии, которая осуждала всех и за всё. Она словно стремилась поставить за поведение балл пониже. Варя не гналась за «шифром», не пыталась выпуститься с отличием и не лезла из кожи вон, чтобы по каждому предмету получать двенадцать баллов, но и единицу за поведение зарабатывать не хотелось.

Варя пересекла коридор, стараясь ступать как можно более бесшумно и быстро, и вышла на лестницу, где было совсем тихо. С гулко бьющимся сердцем она добралась до заветного крыла, в котором вереницею тянулись учебные классы. Некоторые кабинеты, вроде химического, где всецело царствовал Ермолаев, запирались на ключ. Но большинство дверей оставались открытыми. Брать там было нечего, но порой класс мог понадобиться, например для зубрёжки домашнего задания, дополнительного урока (в наказание) или же, как в случае с кабинетами музыки или рукоделия, для сверхурочной практики. Последнее всячески поощрялось, в то время как любую праздность строго порицали.

Классы младших воспитанниц располагались в тупике, в отдалении от прочих комнат. В воскресенье вечером Варя не рассчитывала встретить там никого из учениц или учителей, поэтому расслабилась, когда свернула в заветный коридор.

И застыла на месте, растерявшись.

Ей навстречу широким шагом шёл сердитый Оскар Генрихович с целой стопкой тетрадей на проверку. Лицо у него было такое хмурое и болезненно-серое, словно письменные работы «кофейных» девочек оскорбили его до глубины души.

Варя попятилась в надежде, что он её не заметил, но резкий окрик заставил её замереть.

– Вор-р-ронцова! – Бломберг широко распахнул глаза, словно бы изумляясь внезапной встрече. Он поправил очки на ходу. – Снова вы! Думал, мои слабые глаза обознались, но нет.

– Guten Abend, Herr Blomberg, – сладко пропела Варя, опускаясь в реверансе. – Kann ich Ihnen irgendwie behilflich sein?[45]

Но Оскар Генрихович пропустил всю вежливую лесть мимо ушей. Судя по недовольно опущенным уголкам рта и слегка раздутым крыльям носа, немец этой встрече не обрадовался нисколько.

– Почему вы не со своим классом? – его ставший внезапно колючим взгляд скользнул по девушке.

Варя неуютно поёжилась, когда немец подошёл вплотную и грозно навис над ней, будто сейчас схватит за ухо и отведёт прямиком в кабинет начальницы, как провинившуюся маленькую девочку.

Сказать, что она пошла за тетрадкой, Воронцова не могла, потому что кабинет математики остался в другой стороне, поэтому Варя озвучила первое пришедшее на ум оправдание:

– Мой класс в дортуаре, мы готовим домашние задания. Я шла в библиотеку за нужной книжкой, но услышала ваши шаги и подумала, не требуется ли кому-нибудь помощь. Час всё же поздний.

Звучало неубедительно. Бломберга она не слышала до тех пор, пока не наткнулась на него. Вероятно, он только вышел из кабинета, чтобы отнести тетради в учительскую или в свою комнату.

Оскар Генрихович недоверчиво прищурился. Его зелёные глаза потемнели.

Варя выдавила натянутую, но вполне невинную улыбку.

– А вы тетради проверяете, да? – она кивнула на стопку. – Пётр Семёнович всегда наши письменные работы перед сном проверяет. Говорит, он после наших глупостей спит как убитый.

– Занятно, – немец снова поправил очки и добавил ледяным тоном: – Варвара Николаевна, ваше поведение в последнее время настораживает меня. Бегаете по институту в неурочный час в одиночестве. Говорите невпопад. На моих занятиях странно задумчивы. Как это понимать?

Воронцова сглотнула. Невольно сделала полшага назад, пятясь от хмурого немца.

– Извините, Оскар Генрихович. Я исправлюсь, даю вам слово.

– Я буду лично и весьма тщательно следить за вашими успехами, – сердито пообещал он. – И сообщу классной даме о ваших хождениях по институту тотчас, как её выпишут из лазарета. А теперь возвращайтесь в дортуар к одноклассницам.

– Но мне надобно в библиотеку…

– Das kommt nicht in Frage![46] – Бломберг сверкнул глазами и поудобнее перехватил стопку тетрадей. – Если вам действительно нужно взять книгу, ступайте за ней в паре с одноклассницей, как это положено по правилам. Ясно вам, Воронцова?

– Да, Оскар Генрихович. Благодарю, – Варя снова неловко присела в реверансе и коротко повторила: – Извините.

После чего развернулась и заторопилась прочь, усилием воли уговорив себя не побежать. Ей чудилось, что она промеж лопаток ощущает прожигающий взгляд немца, преисполненный столь необъяснимой ненавистью, что становилось невыносимо обидно.

Подумаешь, дважды встретились в коридоре в неположенный час. Что в том особенного? Она вовсе не заслуживает подобного отношения.

С этими безрадостными, даже глубоко оскорблёнными чувствами Варя возвратилась в дортуар, где внезапно застала следующую странную картину.

В гнетущей, напряжённой тишине все её одноклассницы выстроились в ряд в одном из длинных проходов между кроватями. Бледные, до смерти напуганные смолянки стояли столь смирно и недвижимо, будто были солдатами на смотре в ожидании государя. Во все глаза они следили за мадам Фурнье, которая чёрной вороной прохаживалась по противоположному проходу. Но стоило на пороге объявиться Варе, как все взгляды тотчас устремились на нее.

– О, мадемуазель Воронцова соизволили нас почтить своим явлением! – инспектриса скривила губы и хлёстко приказала быстрее, чем Варя успела что-то сказать в своё оправдание: – Живо встаньте к остальным!

Воронцова послушно заняла место в хвосте, совершенно не понимая, что происходит. Она вопросительно глянула на стоявшую справа Софию Заревич, но та поспешно отвела взор. Словно боялась привлечь к себе внимание инспектрисы любым неосторожным движением.

– Мне прекрасно известно о том, сколь много и часто, сколь вопиюще вы нарушаете институтские порядки, – тягучим, негодующим тоном заговорила мадам Фурнье, продолжая медленно прохаживаться вдоль ряда аккуратно застеленных кроватей. – Вы пренебрегаете правилами и не уважаете ваших наставников. Вы пользуетесь чужой добротой и снисходительностью, свято уверенные: всё на свете вам сойдёт с рук лишь потому, что вы – выпускной класс. Но! – она резко вскинула указательный палец и обвела девушек испытующим взглядом: – Вы забываетесь. Потому что всякая ваша неприкосновенность условна. В этих почтенных стенах законы одни для всех. Любая может быть подвергнута наказанию вплоть до отчисления. Пора бы, дамы, напомнить вам об этом.

Инспектриса остановилась и развернулась к воспитанницам столь резко, что чёрная юбка закрутилась вокруг её ног.

– Сегодня после обеда мне передали анонимную записку с доносом, – мадам Фурнье широко распахнула свои тёмные глаза навыкате, отчего они приобрели особенно яростное выражение. – Только презренный трус ябедничает, скрывая своё имя. И я обязательно выясню, кто этот трус, но только в том случае, если его обвинения ложны. Потому как написанное в тех почеркушках, безусловно, заслуживает особого внимания.

Кто-то охнул. Кто-то осмелился переглянуться. Иные, вроде княжны Голицыной, вовсе побледнели ещё сильнее, сделавшись белее простыней на кроватях.

Если разобраться, всем было что скрывать. В отдельных тумбочках можно было найти духи, пудру, ароматное мыло, фотографии, неразрешённые книжки, личные дневники, сладости и даже копчёную колбасу. Собери всё вместе – можно исключать весь класс одной весёлой компанией. Ирецкая порой устраивала проверки, но всегда оставалась рациональной. Запрещённые вещи либо выбрасывались, либо съедались на месте, либо отправлялись домой с родителями при следующем их визите. Некоторые мелочи, вроде фотографий, Марья Андреевна с ворчанием позволяла оставить. А ещё она никогда не читала чужих дневников, уважая чуткую душу воспитанниц, но всегда строго приказывала им не писать лишнего.

Почему-то все были уверены, что Фурия сердечной доброты не проявит. Каждая теперь молилась, чтобы в том варварском доносе речь шла не о ней.

Инспектриса сделала ещё три шага по проходу. Стук её каблуков прозвучал страшнее выстрелов. Жуткой русской рулеткой, в которой все воспитанницы до последней надеялись на божественное спасение. Взгляд женщины заскользил по постелям так, словно она отсчитывала нужную.

Наконец, мадам Фурнье остановилась возле одной из кроватей и указала на неё длинным, костлявым пальцем:

– Чьё это спальное место, mesdemoiselles?

Варя почувствовала, как кровь зашумела в ушах, вызывая дурноту.

– Моё, мадам, – ответ прозвучал неуверенно, потому что во рту мгновенно пересохло.

Воронцова набралась мужества и шагнула вперёд из общего строя. В мыслях она перебрала всё, что хранила в тумбочке. Из особых вещей там лежали купленные Ниночкой журналы на японском и ещё несколько английских изданий, посвящённых современной науке. Ничего предосудительного.

Мадам Фурнье задрала брови столь сильно, будто собиралась переселить их на середину своего покатого лба.

– Ваше? Что ж. Превосходно.

Инспектриса прошла вдоль постели к изголовью.

А дальше произошло самое страшное.

Она не прикоснулась к тумбочке, а наклонилась и взяла подушку, чтобы расстегнуть пуговицы на наволочке и демонстративно запустила туда руку.

Варя медленно и с трудом сглотнула, стараясь изо всех сил сохранять невозмутимое выражение лица, когда Фурия победоносно показала всем свой улов: завёрнутого в бумагу петушка на палочке и сложенное вчетверо послание.

И то и другое следовало выбросить, уничтожить, а конфету съесть сразу, но она этого не сделала. В мыслях пылала лишь одна догадка: никто в дортуаре не знал об этом маленьком тайнике, кроме Марины Быстровой. И более никто не мог заметить, как ночью Варя что-то спрятала в наволочку, потому что постель подруги находилась по соседству.

Воронцова бросила непонимающий взгляд на Мариночку, чтобы понять, как она могла так жестоко с ней обойтись, но та глядела в пол, поджав губы. На щеках Быстровой от волнения выделялись яркие розовые пятна.

Инспектриса тем временем изучила леденец со всех сторон и, посчитав его неинтересным, бросила на постель вместе с фантиком, после чего двумя пальцами, точно некую мерзость, развернула записку.

Варя с каменным лицом выдержала торжествующую ухмылку мадам Фурнье и сохранила спокойствие, даже когда та с холодной щепетильностью начала читать вслух те слова, что накануне поразили Воронцову своей искренностью.

– Мой милейший друг! С нашей первой встречи я во власти чуждых мне прежде мыслей, и все они обращаются вокруг Вашего светлого образа. Боюсь напугать Вас своей настойчивостью раньше времени, потому останусь сдержан и не посмею докучать Вашим родителям, пока Вы сами не дадите мне на то дозволения. Боюсь, что принимаю свои надежды за правду, а Вы лишь видите во мне надёжного друга. Не тревожьтесь. Однако хочу, чтобы вы знали: в моём лице Вы всегда найдёте человека, который искренне обеспокоен Вашей судьбой. Я желаю, чтобы Вы были счастливы, и если в моих силах сделать хоть что-то для этого, я буду рад это исполнить. Не смею сказать большего и с нетерпением жду новой преступной авантюры, в которую Вы, уверен, меня обязательно втянете. Сердечно Ваш Г.

Последнее «гэ» мадам Фурнье нарочито выразительно выделила голосом, после чего подняла на Воронцову взгляд профессионального инквизитора и прошипела:

– Какая пошлость! Дешёвая карамелька и возмутительная записка от совершенно бесчестного человека, который даже собственного имени не посмел назвать! – она вновь уткнула свой длинный нос в бумажку. – Какие-то преступные авантюры! Какая-то слащавая чушь про светлый образ и настойчивость! Вы ведь понимаете, глупое дитя, что это лишь пустые слова? И, полагаю, об этом послании не знают ни ваши родители, ни мадам Ирецкая, которая ни за что бы вам не позволила принять его?

По мере того как она говорила, лицо Воронцовой всё более становилось пунцовым, но не от стыда, а от бессильного гнева. На мадам Фурнье, которая ничего не знала о чести и благородстве Германа Обухова. И на Марину Быстрову, предавшую её секреты столь грязным образом ради одной лишь мести за дружбу с Эмилией.

Но Варя упрямо молчала, гордо задрав нос. Это ещё более вывело из себя инспектрису, словно нашедшую в наволочке не романтическое послание, но логово опасных антимонархистов.

– Я немедленно доложу…

– Это моё!

Тоненький, высокий голосок Эмилии Драйер заставил Фурию умолкнуть и вперить в неё свои страшные выпученные глаза.

– Что вы сказали? – не поняла инспектриса.

Эмилия вышла вперёд, нервно теребя левой рукой правый рукав.

– Это моё письмо, мадам Фурнье. И конфета тоже, – без колебаний выпалила девушка.

– Так почему же они в вещах у Воронцовой?

– Потому что я попросила Варвару Николаевну их спрятать. Надеялась, что про них не узнают и не донесут, как вы верно выразились. Варенька меня горячо отговаривала хранить столь неоднозначные подарки, но я всё равно настояла. Не ругайте её напрасно. Вся вина на мне.

Драйер сказала всё столь уверенно и чётко, словно это действительно было чистейшей правдой.

Какое-то время инспектриса глядела на девушку с немой растерянностью.

– В таком случае я немедля доложу в лазарет вашей классной даме и отведу вас к начальнице, – наконец мадам Фурнье пришла в себя и указала на дверь. – Ступайте за мной, Эмилия Карловна.

Инспектриса пошла первой, прихватив с собой записку и леденец. Драйер спокойно пошла следом.

Когда она проходила мимо Вари, та схватила её за руку. Хотела удержать и вмешаться, чтобы не допустить непоправимое.

Но Эмилия покачала головой и поджала губы, заставляя подругу молчать, а после мягко высвободила запястье и ушла из дортуара за инспектрисой.

– Кажется, у кого-то теперь будут крупные неприятности, – донёсся до Вари насмешливый шёпот Быстровой.

Вероятно, Марина со своей глупой местью даже не ожидала, что всё выйдет ещё удачнее, чем она планировала. Пострадала не опальная подруга Воронцова, а ненавистная Драйер.

Милая, кроткая Эмилия, решившая защитить Воронцову в благодарность за всё, что они пережили.

Стоило бы разозлиться на Быстрову, но Варя считала виновной в случившемся лишь себя.