Глава 15

Эмилия Драйер привлекла внимание всего института отсутствием белого коленкорового передника в наряде – первым признаком сурового наказания за некий проступок. Слухи о характере этого проступка по Смольному разнеслись скорее лесного пожара: тихая мышка закрутила роман с таинственным Г., о личности которого не знали даже её родители. Разумеется, Эмилия молчала. Ничего не сказала о возможной кандидатуре Германа Обухова и Нина Адамовна, которая попросту не связала Драйер с молодым графом, потому как знала наверняка, что последний заинтересован лишь в Варе. Петерсон даже не упоминала его имени и будто запамятовала о присутствии Обухова на чаепитии у баронессы. Вероятно, она догадывалась, что письмо вовсе не принадлежало Эмилии, но вмешиваться не стала, а у Воронцовой просто не было возможности обсудить с ней всё.

Весь понедельник на Драйер косились с любопытством, а учителя проявляли повышенную строгость ко всему классу. Сама же Эмилия воспринимала это испытание на редкость стойко, несмотря на небольшую бледность и рассеянность.

После трапезы в полдень Варе удалось улучить несколько минут и отойти с подругой к окну в коридоре. Так они всё время оставались на виду, но при этом могли немного поговорить подальше от любопытных ушей одноклассниц.

– Мне так жаль, mon ange, – простонала Воронцова, взяв Драйер за руку. – Ты всего этого не заслужила. Уверена, это дело рук Марины, хоть она и не сознаётся, как бы я ни наседала на неё. Всё из-за глупой ревности. Я и представить себе не могла, что она столь глубоко переживает и вдруг решится на подобную подлость.

Эмилия меланхолично рассматривала проклеенные бумажными лентами оконные рамы. В Петербурге холодало день ото дня, переменчивая погода манила солнечным утром и огорчала дождливым вечером. Форточки в институте открывали всё реже и уже почти во всех помещениях поставили вторые рамы, чтобы сырые сквозняки не подорвали хрупкое здоровье барышень.

– Не тревожься, Варенька. Пустое, – Драйер вздохнула с грустной улыбкой. – Maman звонила при мне папеньке. В следующее воскресенье они с мамой должны прибыть для разговора с Еленой Александровной. Уверена, что родители ничего толком не понимают, но наверняка будут на моей стороне. А я им скажу, что не могу отвечать за действия и тем более фантазии случайных поклонников, которые те с горячей головы принимают за истину.

Мимо них прошла группка «голубых» девочек. Они переглядывались, шушукались и косились на Эмилию столь беззастенчиво, словно иных тем для обсуждений в Смольном более не существовало.

– Mon Dieu! – Воронцова в отчаянии ущипнула себя за переносицу. – Я всё же пойду к начальнице и расскажу правду.

– Не нужно, только всё испортишь. Она поймёт, что мы выгораживаем друг друга, и накажет обеих, – Драйер нахмурила тонкие рыжие брови. – Пообещай мне, Варенька, что не станешь вмешиваться.

– Но как же так? И просто смотреть, как тебе достаётся ни за что, как мученице. – Варя попыталась улыбнуться. Вышло натянуто и печально. – Я не представляю, как ещё помочь тебе.

Лицо Драйер вдруг посветлело, а на щеках заиграл персиковый румянец.

– Ах, мне нравится. Быть мученицей – это красиво. И к тому же весьма благородно страдать за благое дело.

– Чепуха, – в сердцах возмутилась Воронцова, которая не разделяла подобных романтических заблуждений.

Но Эмилия тихо засмеялась, а затем с мечтательной улыбкой вздохнула.

– Ты бы только слышала, с каким одухотворённым лицом Герман Борисович играл для тебя, когда ты смутилась и сбежала из столовой, – прошептала она.

– Он вовсе не для меня играл, а для всех, – терпеливо возразила Варя.

– Боюсь, ты заблуждаешься. До всех ему никакого дела не было. Только для тебя одной он и играл, – Эмилия хихикнула, прикрыв губы ладонью, стрельнула глазками вокруг и добавила ещё тише, когда убедилась, что никто их слышать не может: – Это все заметили. А леди Хилтон даже отругала его. Сказала, он тебя смутил, поэтому ты и умчалась якобы в дамскую комнату. И что так нельзя тревожить девушку перед посторонними, даже если очень крепко влюблён в неё. Герман расстроился. А она велела всем сделать вид, что ничего не случилось, когда ты вернёшься. Сказала пожалеть твои чувства и на тебя не смотреть, – Драйер снова долго и сладко вздохнула. – Ах, если бы когда-нибудь кто-то и меня так полюбил, как он тебя, душенька. Такое ведь любых жертв стоит.

Варя сердито тряхнула головой. Наивные рассуждения Эмилии только огорчали её.

– Как ты можешь столь спокойно относиться к собственной судьбе, я не понимаю! – возмутилась она.

Подруга пожала плечами. Затем взяла Воронцову под руку и неспешно пошла в сторону их класса.

– Это всего лишь одна записка, автору которой я, очевидно, ничего не обещала, – шептала Драйер по дороге. – Фурия, конечно, знатно сгущает краски. Марья Андреевна ни за что бы за такое не повела к Елене Александровне. За подобное меня вряд ли исключат. Быть может, если Фурия продолжит настаивать на моём тлетворном влиянии на прочих воспитанниц и на переводе в другой институт, – на этих словах голос Эмилии дрогнул, а уголки губ опустились. – Но папенька добрый. Он всё простит. Скажет, молодость виновата. Он так всегда говорит.

Воронцова, от всего сердца обиженная на Мариночку, посуровела.

– Я не допущу, чтобы тебя перевели, – проворчала она. – Обязательно что-нибудь придумаю.

Окончание фразы потонуло в дребезжании звонка на урок, заставив их прервать беседу и поторопиться в класс.

Мадам Фурнье присутствовала на всех занятиях. Инспектриса зорко следила за девушками, словно бы лишь одна она могла сберечь их от окончательного падения. Её нотациям и замечаниям не было конца. Инспектриса придиралась ко всему: от внешнего вида до речевых манер. Казалось, что даже несносная Быстрова пожалела о содеянном и мысленно молилась о том, чтобы к ним поскорее возвратилась их родная Ирецкая с её выразительно-совиным взглядом и напускной строгостью при совершенно добром сердце.

На одной из перемен Малавина и Заревич осмелились обратиться к инспектрисе с просьбой навестить Марью Андреевну в лазарете или хотя бы передать ей от класса лакомства (в виде пары груш) и записки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Фурия запретила. Она заявила, что слабые юные организмы могут заразиться, а передачки всяческого рода лишь неуместно взволнуют больную. Разумеется, девушки были не согласны, но высказываться в открытую не решился никто.

Когда уроки завершились и настало время прогулки, мадам Фурнье непреклонно объявила, что мадемуазель Драйер в наказание остаётся в институте, где будет читать Закон Божий и каяться в грехах всё время, пока подруги отдыхают на свежем воздухе. Эмилия безропотно согласилась. Всем своим обликом она выражала кротость и покорность судьбе. То ли вживалась в роль великой мученицы, то ли не хотела выходить в сад, потому что погода снаружи казалась особенно промозглой.

Смолянки надели тёплые пальто, натянули на обувь громоздкие калоши, противно пахнущие резиной, закутались пуховыми платками и не забыли про перчатки и колючие шерстяные чулки, от которых ноги страшно чесались. Каждая вторая воспитанница вздыхала по ушедшему лету и нескорой столичной весне. Золотая пора в этом году миновала особенно быстро, омрачённая частыми дождями и бесконечной серой сыростью. И всё же старшие смолянки не позволяли себе роптать вслух даже на ненастье, ведь этот год в институте для многих становился последним. Некоторые вовсе не понимали, какой станет их жизнь после выпуска.

– Il ne faut pas oublier de prendre nos parapluies, mesdemoiselles[47], – бодро командовала мадам Фурнье, пока вереница утомлённых девушек в зелёных пальто тянулась мимо неё к дверям в сад.

Разбредаться по аллеям инспектриса запретила, равно как и играть в спортивные игры, чтобы не испачкаться, поэтому смолянки просто разбились на пары и кружили по внутреннему двору странным, однообразным круговоротом, который наверняка не вызывал ничего, кроме уныния, если глядеть из окна.

Варя, прогуливавшаяся в одиночестве, остановилась возле скамейки, чтобы взглянуть в институтские окна в надежде увидеть Эмилию в пятне электрического света. Воронцова не знала, в какой именно комнате посадили за чтение подругу, но всё ещё умирала от чувства вины и страха за её судьбу. Следовало что-то предпринять, но что именно, Варя придумать никак не могла.

– В такую погоду лучше бы пройтись по Таврическому саду, нежели бесцельно топтаться по нашим тропинкам, – раздался за её плечом бодрый голос Марины Быстровой. – Там хотя бы можно понаблюдать за интересными прохожими, ведь ничего другого не остаётся.

Воронцова не взглянула на бывшую лучшую подругу.

– Решили общаться, будто ничего промеж нами не поменялось, Марина Ивановна? – Варя поправила платок на груди, закутываясь теплее.

– А что же поменялось? – искренне удивилась Быстрова и взяла Варю под руку. – Ну, повздорили вчера немного. Подумаешь. Давайте забудем. Это ведь, в сущности, мелочи.

– Мелочи? – Воронцова медленно развернулась к ней и отдёрнула чужую руку. – Ты, Марина, ничего не перепутала?

Быстрова часто заморгала в искреннем недоумении. Её длинные ресницы так и порхали.

– В чём, собственно, дело? – она понизила голос, но продолжала сладко улыбаться, будто эту улыбку к ней приклеили. – Подумаешь, исключат эту немку из института. Что нам за беда? Немцев сейчас вообще никто не любит. Мне в прошлое посещение отец рассказал…

– Во-первых, не смей столь неуважительно говорить об Эмилии, – холодно перебила её Варя. – Она такая же наша подруга, как и все прочие. Мы в одном классе с самого поступления. Эмилия добрый друг для нас всех.

Марина поджала губы, но вместо возражений спросила:

– А что же во-вторых?

– Во-вторых, mon ange, это ты написала ту записку с доносом. Решила мне отомстить? Заметила, как я прячу письмо, о котором тебе ничего не сказала, и не смогла простить меня?

– Я не понимаю, о чём ты, – пробормотала Быстрова с новой натянутой улыбкой и уставилась на свои калоши, видневшиеся из-под длинной шерстяной юбки.

– Это ты, – спокойно повторила Варя. – Больше некому и незачем. Нет стыда признаться человеку в своей ошибке[48].

– Я притворюсь, что твои обвинения меня не оскорбляют.

– Лучше притворись, что не рада тому, чем обернулась твоя жестокая месть, настигшая Эмилию вместо меня.

– Вздор, – упрямилась Быстрова, которая, кажется, была уже не рада идее подойти к Варе с попыткой завязать разговор. Не могло примирение произойти столь легко, словно ничего не произошло.

– Отнюдь, – хмурая Воронцова отвернулась к институту, не в силах смотреть в лицо бывшей подруги. Её задумчивый взгляд заскользил по рядам окошек. В некоторых горел свет. – Ты на подобную низость даже в детстве бы не осмелилась. Не понимаю, с чего ты взяла, что наша дружба стала вдруг для меня неважна. Просто терпения тебе недостало подождать, пока я поделюсь с тобой чем-то сокровенным, как прежде. Ты проследила за мной. И выдала. Потому что со своего спального места тебе всё, – внезапно глаза Вари широко распахнулись, когда она после краткой запинки сказала, – отлично видно.

Она подняла взор выше, к грязноватым чердачным окнам. Тем, что глядели прямо в сад.

Вдруг яркая догадка поразила Воронцову подобно удару молнии. Всё, что она прежде слышала о Кэти от разных людей, внезапно сложилось в единую, стройную картину маленького мира одинокой, тихой девочки с целым ворохом недетских секретов. За всеми текущими переживаниями из-за Эмилии Варя едва не позабыла о своём главном в эти дни долге.

Марина Быстрова пыталась оправдаться. Неуверенным голосом бормотала о сожалениях, винила Варю в невнимании, потом вдруг начала всё отрицать, но сумбурная речь подруги звучала каким-то чуждым, далёким фоном.

Воронцова мгновенно забыла про Мариночку. Она, ничего более не сказав, пошла к инспектрисе, которая с важным видом наблюдала за гуляющими со ступеней института, опираясь на длинный сложенный зонт на манер трости.

– Простите, мадам Фурнье, но у меня страшно разболелась голова. – Варя изобразила перед Фурией самый грациозный реверанс, какой только смогла. – Вероятно, это из-за погоды. Невыносимая мигрень. Начинается вот здесь, в виске. Даже зубы ноют, – Воронцова жалобно свела вместе брови. – Вы позволите мне сходить к доктору за каплями?

Инспектриса задрала длинный нос и прищурилась.

– Вздумали бежать в лазарет к мадам Ирецкой, Воронцова? В то время как я настрого запретила?

– Вовсе нет. В сам лазарет я не пойду. Тем более в палату для заразных больных. Я только к доктору в кабинет за каплями и сразу обратно к вам. Вы позволите? Или же вы можете оставить mesdames одних в саду и составить мне приятную компанию.

Мадам Фурнье сделала такое лицо, словно обдумывала план битвы, а не простейший вопрос воспитанницы. У Воронцовой от этого всё внутри похолодело.

– Но если вы меня обманываете…

– Вы меня накажете, я понимаю, – с готовностью согласилась Варя. – Прошу вас. Позвольте сходить. Мне правда нет сил терпеть. Боюсь, как бы не началась нервная лихорадка. Со мной однажды подобное случалось.

– Ступайте. Но чтобы возвратились немедля. И если вы пойдёте к мадам Ирецкой, я всё равно об этом узнаю.

– Merci.

Но Воронцову не интересовали ни лазарет, ни кабинет врача. Она даже снимать верхнюю одежду не стала, чтобы времени не терять, только скинула калоши в закутке у самого входа, а пуховый платок с головы стянула на бегу. Причёска немедленно испортилась, из разлохматившейся косы полезли непослушные пряди. Увидь кто из учителей её в таком неопрятном виде, да ещё в пальто и обуви, проблем точно не оберёшься. Педантичный Оскар Генрихович вовсе с ума сойдёт. Поэтому Варя бежала не через весь институт напрямую, а окольным путём, воспользовавшись боковой лестницей, по которой обычно ходили служащие. Сбить с ног горничную было бы не так страшно, как наткнуться на классную даму или саму начальницу. Воронцова решила не рисковать.

От бега дыхание перехватило, в пересохшем горле защипало, но Варя в считаные минуты добралась до верхнего этажа, где потолки были низкие и скошенные, а воздух пропах пылью прошлых веков.

В полумраке Варя отыскала дверь на чердак.

В детстве, ещё в младших, «кофейных» классах, они с подругами играли в бесстрашных мушкетёров и искателей сокровищ. Тогда-то они и разведали все закоулки института. На чердак забирались всего раз пять, влекомые чувством сладостного страха и того юного любопытства, с которым никаким правилам не совладать. Их поймали, разумеется, а чердачную дверь заперли. Но ненадолго. Неудобно это было, запирать подсобные помещения, находящиеся в столь отдалённых местах. Иной раз лакей потащит старую тумбу, чтобы складировать её тут, взмокнет весь, а потом обнаружит, что ключ забыл на первом этаже. Вот же досада – напрасно ходить туда-сюда по несколько раз! Поэтому все запертые чуланы оставались таковыми недолго, кроме тех, где хранились настоящие ценности или опасные предметы (вроде лаборантской комнаты в кабинете химии).

Воронцова перевела дух и толкнула ладонью заветную облупившуюся дверь неопределённого серо-коричневого цвета. В тишине раздражающе протяжно заскрипели ржавые петли, и Варя испытала сходное с ликованием облегчение. Она пригнулась, чтобы не удариться о притолоку, и перешагнула порог этого царства дряхлеющей ветоши, о которой все давно позабыли.

В нос ударил крепкий запах нафталина и эфирных масел. Ими щедро пользовались, чтобы избавиться от насекомых вроде моли и короеда.

Чердак института служил местом хранения вещей, которые поначалу казались нужными, затем переходили в разряд «ещё может пригодиться», а из него в «жаль выбрасывать». Заканчивалась эта история понятиями «раритет» и «особая ценность».

Свёрнутые в рулоны ковры, упакованные в холст бархатные портьеры, мебель, укрытая пыльными чехлами, и мебель, просто укрытая толстым слоем пыли. Графитовые доски и парты. Изящные стулья, требующие ремонта, но так его до сих пор и не получившие. Тяжёлые латунные канделябры с вензелями и высокие часы с маятниками – всё украшенное серыми нитями пыльной паутины. Насмерть заколоченные ящики, в которых могли храниться как дорогие ёлочные украшения из цветного стекла, так и неполные казённые сервизы, а то и вовсе какие-нибудь мутные мензурки из лазарета, принесённые сюда в начале прошлого века. В сумраке захламлённое помещение показалось Воронцовой волшебным и немного страшным царством даже теперь, когда она выросла и перестала верить в таинственные сказки.

Она медленно двинулась по самому широкому проходу между тесно стоявшей мебелью к противоположной стене. Там находились грязные окошки. Старый паркет под ногами жалобно поскрипывал. С потемневших потолочных балок свисали паутинки. Они слегка шевелились в неподвижном, застоявшемся воздухе, когда Варя проходила мимо. Дух затхлости, пыли и прелой ткани едва ощущался из-за того количества нафталина, которым щедро напичкали помещение, чтобы хоть немного сберечь его содержимое. По пути Варя заметила пару откупоренных аптечных пузырьков из коричневого стекла, из них медленно испарялись пахучие масла.

В детстве они с подругами надеялись отыскать здесь старинные картины в золочёных рамах, но наткнулись лишь на одно завешенное зеркало с потемневшей амальгамой. Их собственные отражения на искажённой поверхности напугали тогда девочек до визга. Собственно, тем самым они свою одиссею и выдали. Лиза Бельская от испуга тогда едва сознания не лишилась, а Мариночка Быстрова улепётывала с чердака быстрее всех. Да так, что туфли едва не растеряла.

Воронцова заметила то самое зеркало на прежнем месте и невольно улыбнулась. Его снова завесили старой шторой, но угол золочёной рамы всё равно торчал из-под неё. Золото совсем не блестело из-за слоя ворсистой, похожей на пух пыли.

Самым чистым местом оказалось одно из окошек, которое будто недавно протёрли тряпочкой. Варя пошла к нему с замирающим сердцем.

Отыскать тайник на этом складе старья за несколько минут казалось нереальным, и всё же вместо досады она испытала лёгкий, трепетный восторг.

Воронцова наморщила лоб и прошептала, вспоминая слова баронессы Уайтли, словно обращалась к Кэти:

– Ты стеснялась и пряталась от гостей, лазила по чердакам и чуланам, откуда любила наблюдать за людьми. Из чердачного окна ты смотрела, кто именно приехал.

Затаив дыхание, Варя подошла к протёртому окошку и выглянула.

Снаружи раскинулся сад Смольного как на ладони. Было отлично видно тёмную, ленивую Неву за облетевшими деревьями. Но лучше всего можно было любоваться внутренним двором.

Вот «голубые» смолянки играют в ручеёк со своей классной дамой. А вот стайка её одноклассниц. Сёстры Шагаровы прогуливаются в компании Заревич, Малавиной, Голицыной и Быстровой. Последняя что-то рассказывает и разводит руками. Мадам Фурнье направляется к ним, чтобы сделать очередное замечание.

Варя отступила на шаг от окна, чтобы снаружи её не заметили. И сбила что-то ногой.

Это была пустая литровая банка, которая опрокинулась и покатилась по проходу. Воронцова догнала её и подняла быстрее, чем та успела разбиться или закатиться под какой-нибудь комод. Тара оказалась липкой и грязной внутри. На стенках начала расти сизая плесень. А ещё она отчётливо пахла клубничным вареньем.

Вернувшись к тому месту, где стояла банка, Варя обратила внимание на придвинутый ближе к окошку заколоченный ящик, а на нём и вокруг на полу – засохшие крошки в весьма щедрых количествах. Чудо, что на них не сбежались мыши или тараканы. Вероятно, мышеловок на чердаке было не меньше, чем средств от насекомых.

Воронцова медленно поставила банку на ящик и наклонилась, чтобы собрать несколько крошек и растереть их между пальцами, после чего на коже остался отчётливый запах ванили.

– Так вот, значит, куда ты сбегала ото всех, чтобы тайком есть сладости и смотреть в окошко на сад, милая Кэти, – задумчиво прошептала Варя. – Ты не хотела делить с непонимающими подругами ни бисквит королевы Виктории, ни Англию, ни свою детскую тоску, – она вздохнула. – Что же мне делать теперь? Что, если весь чердак – это твой тайник?

Она снова наклонилась. Крошек и вправду было много: на подоконнике, на ящике и на полу. Девочка часто сюда ходила. Даже вареньем запаслась. Возможно, стянула его из чулана или выпросила у кого-то из поварих.

Однако не только бисквитные крошки завладели вниманием Вари.

Одна из паркетных дощечек возле самого ящика лежала узором в другую сторону, нарушая аккуратную геометрическую гармонию.

Воронцовой пришлось немного сдвинуть тяжёлый ящик дальше по стене, чтобы освободить всю дощечку, а затем подцепить её край ногтями и приподнять.

Под узким кусочком паркета обнаружилась щель, в которую был втиснут мятый бумажный свёрток, перевязанный шнурком от ботинка. Когда Варя развязала его, на пол со стуком посыпались пуговицы. Такие же, как те, что Варя прежде находила в сахарнице, в чулане с сервизами, или те, какие хранились в коробке для рукодельных принадлежностей Кэти. С той лишь разницей, что внутри свёртка лежала цветастая тряпица с прилежно пришитыми к ней пуговицами и воткнутой в край иглой с ниткой.

– Кто тебе сказал, что ты неаккуратно пришиваешь пуговки? Учительница? – Варя усмехнулась. – Вполне пристойная работа.

Под тряпицей обнаружилась небольшая стопка конвертов без марок и адресов, перевязанных вторым шнурком, а под ними – семейная фотокарточка маленькой Кэти с её родителями. Маму девочки Воронцова никогда не встречала, ведь та умерла ещё до поступления дочери в Смольный. Она лишь могла предположить, что круглолицая, курносая женщина на снимке – и есть Евгения Челищева, потому что даже смутного сходства промеж ними не угадывалось. Но в том, что мужчина на снимке – её отец, Варя была практически уверена. От одного взгляда на него Воронцова тихо застонала, опускаясь без сил на край ящика.

На обратной стороне карточки стоял красный оттиск с украшенным вензелями именем фотографа «Fabiano Valente» и дата съёмки. Серьёзное лицо мужчины, на коленях у которого сидела счастливая Кэти, Варя признала сразу. От этого-то ей и стало дурно в спёртом, пахучем воздухе чердака.

С горечью и болью Варя взглянула на стопку писем в одной руке и фотокарточку в другой.

– Неудивительно, что ищейки не нашли ничего. Здесь пахнет так, что можно умереть не только вредителям, – пробормотала она. – И в самом деле, среди этих завалов легко потеряться, если не знать, что именно ищешь.

Прогулка в саду была в самом разгаре. Несмотря на все находки и потрясения, следовало без промедлений возвращаться, перед этим на всякий случай заглянув к доктору за каплями от головной боли. Последние пришлись бы теперь как нельзя кстати. От всех догадок и переживаний Варе казалось, что голова вот-вот взорвётся.