Глава 16

Вторник ознаменовался настоящим скандалом. Вечером после занятий Варя должна была ехать на урок японского. Пропускать эти занятия она никак не смела: Танака-сама могла оскорбиться, донести её отцу, а то и вовсе отказаться от совместной работы. Но разве же это убедило мадам Фурнье? Она категорически запретила Воронцовой покидать Смольный, ссылаясь на общие для всех правила, развязное поведение, свежую историю со спрятанным письмом в наволочке и прочее. Поток холодного возмущения так и лился из неё.

Варя дождалась его завершения и показала письмо от Танаки-сама с её назначением времени урока. После чего Воронцова терпеливо напомнила о личном дозволении начальницы.

Но упрямая инспектриса сначала пошла в лазарет к Ирецкой, а оттуда (вероятно, недовольная полученным ответом) направилась в кабинет Елены Александровны Ливен. Что именно сказала Её Светлость, никто не знал.

Закончилось всё телефонным звонком в дом Воронцовых. К счастью, Капитолина Аркадьевна никуда не отлучилась и смогла подтвердить все договорённости дочери.

Мадам Фурнье пришлось уступить, но выглядела она при этом глубоко оскорблённой. Варя же изображала кроткого ангела, чтобы ничем не вызвать ещё бо́льшего раздражения у инспектрисы.

В назначенный час прибыл экипаж. Недовольная Фурия посадила в него Воронцову и дала строгие указания вознице, чтобы ожидал её прямо у дверей, никуда не смел отлучаться, а после немедля вёз обратно в институт.

Возница, Иван Тимофеевич, сухощавый и пожилой, выслушал всё с кроткой улыбкой, после чего пригладил торчащие в разные стороны седые усы, раскланялся и уже в половине шестого повёз барышню к учителю. К грозной инспектрисе он отнёсся так, словно её властная суровость ничуть его не впечатлила.

К услугам Ивана Тимофеевича в Смольном прибегали много лет подряд, когда требовалось незамедлительно кого-то отвезти. Он снискал репутацию надёжного человека, знающего все дороги Петербурга наизусть и возившего смолянок с особой бережностью, точно это были его собственные дочки.

Надо сказать, у Ивана Тимофеевича своих детей на попечении было пятеро, оттого он за небольшую плату не боялся выполнять мелкие поручения институток. Мог раздобыть любимые пирожные, передать записочку или отправиться в другой конец Петербурга, чтобы привезти от чьей-нибудь маменьки новенькие ботинки. Некоторые поручения проходили мимо начальства института. На подобное не решался практически никто из служащих Смольного, боявшихся увольнения с позором. Но Иван Тимофеевич охотнее дружил со смолянками, нежели с их классными дамами. Последние несколько раз стремились разоблачить его, пытались заказывать что-то или просили передать личное. Умный старик всем отказывал, мол, не положено мне такое делать, сударыня. Но воспитанницам везло больше. Отчасти потому, что после выпуска они продолжали помнить добросердечного Ивана Тимофеевича, обращались к нему с просьбами и слали подарочки его семье в праздники. Варе тоже доводилось просить его о помощи.

В закрытом экипаже было холодно и довольно сумрачно. Весь свет исходил от уличных фонарей да витрин магазинов, которые они проезжали. Из-за пасмурной погоды стемнело быстро. Многолюдный вечерний город шумел, наполняясь звуками и навязчивыми запахами гари, лошадей, бензиновых выхлопов и речных вод, тягучих и графитово-тёмных, с россыпью серебристых бликов на волнах.

Из-за обилия всякого рода транспорта ехали медленно. Гужевые повозки, автомобили, трамваи и конки – все набитые людьми, спешившими в этот час со службы или по личным делам. От Смольного едва успели отъехать. Миновали пару перекрёстков, а Воронцова уже начала беспокоиться, не опоздает ли на японский. Она хотела приоткрыть маленькое окошко в передней стенке экипажа и спросить Ивана Тимофеевича, не лучше ли поехать в объезд, как вдруг он резко остановил лошадь, громко ругаясь на кого-то.

От неожиданности Варя едва не полетела на пол, но в последний момент успела ухватиться за сиденье.

– А ну, пшёл прочь, паршивец! – прикрикнул на кого-то возница. – Прочь, кому говорят! Ишь, что удумал!

По тому, как зашатался экипаж, Воронцова поняла, что Иван Тимофеевич слезает с козел прямо посреди дороги.

В то же мгновение распахнулась дверца со стороны тротуара, и в оранжевом свете уличного фонаря Варя увидела запыхавшегося, раскрасневшегося из-за быстрого бега Якова. Он весело улыбнулся ей своей наглой белозубой улыбкой и юркнул внутрь экипажа, уклоняясь от удара лошадиного кнута, который просвистел в опасной близости от его кучерявой головы и щёлкнул о притолоку.

– Выручайте, ВарварНиколавна! – воскликнул он, забиваясь в угол и закрываясь руками. – Тише, отец! Не убивай! Я к барышне по делу!

– По какому делу, пёс паршивый! Вылезай, пока полицию не крикнул! – заголосил Иван Тимофеевич, готовый драться за свою ценную ношу до последней капли крови.

Он встал на подножку зашатавшегося от их возни экипажа и снова замахнулся кнутом, но бить не решился, чтобы не задеть Варю.

– Иван Тимофеевич, миленький! – Воронцова оправилась от первой растерянности и теперь привстала, чтобы закрыть собою Якова. Её портфель с тетрадками и учебниками соскользнул с коленей и шлёпнулся на пол. – Выслушайте! Это действительно мой человек! Не гоните его!

– Что ещё за новости?! – вскипел возница, свирепо выпучив глаза на Якова.

Тот подхватил с пола упавший портфель и закрылся им, будто щитом.

– Нельзя его убивать! Он мне служит! – она примирительно подняла руки в попытке успокоить старика.

– ВарварНиколавна правду говорят-с, – выглядывая из-за портфеля, сказал Яков. – Я у неё на посылках.

Иван Тимофеевич выдохнул и опустил кнут.

Позади им уже сигналили, потому что вставший экипаж мгновенно устроил затор посреди улицы.

– А ну, вылазь, посыльный, – велел возница. – Да поскорее.

– Иван Тимофеевич, пускай он с нами поедет. Он безвредный, – Варя сложила ладони в молитвенном жесте.

На последнем её слове Яков сдавленно хрюкнул и прикрылся портфелем.

– Не положено, барышня! Пущай вылезает! – голос Ивана Тимофеевича снова пошёл вверх. Им опять посигналили, на сей раз настойчивее и дольше, и он раздражённо крикнул куда-то назад: – Да погоди ты! Не видишь, затруднения!

Варя тем временем отыскала в кармане пальто маленький вязаный кошелёк и выудила из него сложенную купюру в десять рублей. Она протянула деньги вознице, буквально силой вложила их в его руку в потёртой перчатке и крепко сжала, не позволяя вернуть.

– Иван Тимофеевич, пожалуйста, – взмолилась она. – Это вам за хлопоты.

– Нельзя, – сердито отрезал старик, хмуря кустистые брови.

Иван Тимофеевич попытался отдать деньги назад, но Варя понимала, что если не найдётся, чем его пересилить, то Якова он выгонит, а раз тот явился столь внезапно, значит, разговор серьёзный.

– Пока мы будем ехать, я приоткрою переднее окно. Вы будете нас всю дорогу видеть, – заговорила она как можно убедительнее. – И я обязательно передам вам при случае ещё денег за помощь.

– Нельзя.

Прозвучало чуть менее уверенно.

Взгляд старика переметнулся с Вари на Якова.

– Да Бога побойся, отец! – юноша фыркнул и с напускным бесстрашием опустил портфель. – Думаешь, у меня с барышней интрижка? Ты на меня взгляни. Такая утончённая особа, как ВарварНиколавна, на подобного голодранца и не позарится. Говорю, дело у меня к ней срочное. Я за себя ручаюсь. Видал, как я за вами бежал?

Насмешливое самоуничижение Якова отозвалось в душе Вари болезненным негодованием. Она вполне справедливо считала, что если пригожего, атлетически сложенного Яшу приодеть и причесать, то он станет выглядеть куда интереснее большинства субтильных или, напротив, чрезмерно раскормленных дворянских сынков. Не говоря уже о его смелости и благородстве, в которых Воронцова успела убедиться.

– Ну-с, – озадаченно протянул Иван Тимофеевич и почесал голову под шапкой. – Но чтоб без глупостей. А вы, барышня, кричите, если что. Я мигом ему голову откручу.

Он спрыгнул с подножки и захлопнул дверцу. Крикнул извинения скопившейся позади веренице. Махнул прохожим, которые начали было собираться в любопытную толпу, чтоб расходились поскорее. Сунул в карман деньги, да и полез обратно на козлы.

Варя выдохнула и уронила себя на сиденье напротив Якова. Её руки и ноги дрожали от напряжения.

Юноша отложил её портфель и придвинулся по сиденью к дверце. Собравшийся на тротуаре народ почти разошёлся, потому что интересное зрелище так и не состоялось, но две любопытные девицы в кричаще-ярких шляпках как бы невзначай попытались заглянуть внутрь, чтобы узнать, кто именно скрывался в загадочном экипаже.

Яков прикрыл собой Варю, озорно подмигнул девицам, чем вызвал у них фривольное хихиканье, и задёрнул неплотную шторку на окошке, которая сделала тесное пространство внутри ещё темнее.

Экипаж тронулся. Иван Тимофеевич стукнул в стенку.

– Куры, – буркнула Варя про оставшихся на тротуаре девиц и приоткрыла маленькое окошко, через которое обычно проветривали или общались с извозчиком.

– Не куры, а цыпочки, – губы Якова растянулись в хитрой, совершенно лисьей улыбке.

Воронцова ответила тяжёлым, осуждающим взглядом.

Они заняли противоположные сиденья. Яков, ехавший спиной вперёд, подался к ней. Он заговорил так тихо, чтобы за стуком колёс и прочими шумами на улице возница не смог разобрать их беседу:

– Я вас, любезная Варвара Николаевна, пытался на прогулке два дня подряд поймать. Отчаялся уже, переживать начал. А тут вдруг увидел, как вы в экипаж садитесь. Вот и побежал. Возле института подсаживаться не решился. Побоялся, что ваши заметят. Вы почему совсем в сад не выходили?

Варя оглядела его улыбающееся лицо, словно искала новые ссадины и раны, и, ничего не обнаружив, успокоилась. Она отметила про себя лёгкую текстуру ровной двухдневной щетины, которая подчёркивала скулы и линию челюсти, придавая Якову вид мужественный и слегка грубоватый.

– А где ваш картуз? – вдруг нахмурилась она.

– Что?

– Вы его потеряли, пока бежали?

– Нет, я его дома позабыл, – он усмехнулся шире. – Так почему вы в сад не выходили? Я там на берегу пару новых тропинок протоптал, покуда вас дожидался.

– Ох, вы себе не представляете, – Воронцова округлила глаза, придвигаясь к нему навстречу. – Наша классная дама простудилась. Пока она не поправится, к нам на её место определили другую наставницу. А она – эта мадам Фурнье – совершенно несносная француженка. Злющая, как надзиратель в какой-нибудь тюрьме. Никуда нас не отпускает, ничего нам не позволяет. Мы только и делаем, что учим уроки да молимся. Даже прозвали её за глаза, знаете как?

– Как?

– Фурией, – страшным голосом призналась Воронцова, словно это было худшее ругательство на свете.

Яков засмеялся.

Варя хотела пожаловаться, что мадам Фурнье нашла его петушка и конфисковала, но вовремя прикусила язык, чтобы не расстраивать. Только шепнула:

– Спасибо за леденец.

– Какой ещё леденец? – Яков озорно подмигнул. – Не за что. Лучше скажите, может, эту вашу фурию надо… ну, – он выразительно поиграл пальцами. – Подкараулить и припугнуть немного, чтобы посмирнее была?

– Ох, нет! Что вы такое говорите? – Варя энергично замотала головой. – Она старенькая. Вдруг её ещё удар хватит?

– Ну, так даже лучше…

– Яша! Что я слышу?

Она возмущённо заморгала.

Он вполголоса засмеялся, глядя на неё с тихой, безропотной теплотой.

– Рад видеть, что у вас всё хорошо, несмотря на всяких грозных фурий. У вас ведь хорошо?

Варя улыбнулась в ответ, слегка смутившись такой прямоте.

– Да, милый Яшенька. Вот только…

Экипаж тряхнуло на очередном повороте, когда они переезжали трамвайные рельсы. Воронцова дёрнулась. Их колени соприкоснулись, создавая удушающую неловкость, которую Яков, привычный ко всякому, кажется, вовсе не заметил. Зато сама Воронцова обрадовалась тому, как темно было внутри, смущаясь собственного пылающего румянца.

– Барышня, всё хорошо-с? – раздался снаружи голос Ивана Тимофеевича.

Возница, похоже, прислушался к повисшей тишине.

– Да, благодарю вас, – громко ответила Варя, а затем вкрадчиво спросила: – А вы для чего приходили меня навестить? Удалось что-то выяснить?

Яков досадливо покачал головой.

– Тот мужчина, который следовал за вами с графом, более не объявлялся. Я в разные дни приходил и в разное время. Всё без толку. Быть может, ему дом этот вовсе не сдался? В пятницу с утра до самого вечера я там проторчал, – он сделал выразительную паузу и поднял брови. – А в субботу видел, как вы приезжали с подругами и Обуховым.

Ей почудилось, что Яков поморщился, произнося фамилию Германа Борисовича. Но она не придала этому значения, потому как суетливо схватилась за свой портфель.

– Ох, что же это я! Из головы вовсе вылетело, – она расстегнула ремешки и выудила из внутреннего кармана фотокарточку, которую нашла на чердаке института. – Взгляните. Вот это пропавшая Кэти, – она поднесла карточку ближе к окну и чуть сдвинула шторку, чтобы можно было разобрать изображение. Яков придвинулся следом за ней и склонился над карточкой. – Вот её покойная матушка. А вот это, смею предположить, её отец, из-за которого всё и началось. Скажите, вы не припоминаете его возле дома баронессы?

Яков помрачнел. Он повернулся к ней так резко, что едва не задел своим носом её.

– Вы же говорили, он помер.

Воронцова неопределённо пожала плечами.

– К своему стыду, я уже ни в чём не уверена.

Яков взял карточку в руки.

– Нет, я его точно возле того дома не встречал, – наконец изрёк юноша. – Но следил за вами с графом точно не он. Того барчука я бы признал.

– Как вы сказали? Барчука?

– Именно. Уж больно хорошо одет был.

– Интересно.

Воронцова задумчиво пожевала нижнюю губу. Она с отрешённым видом забрала у Якова фотокарточку и спрятала её обратно в портфель.

– Я теперь вообще сомневаюсь, следил ли за мной кто-то. Быть может, просто совпадение.

– Едва ли, – коротко проворчал Яков, откидываясь на спинку потёртого сиденья. – Я ваш подход нахожу легкомысленным и даже опасным.

– Напрасно. Я вот о чём подумала.

Варя рассеянно поманила его пальцем (жест, за который мадам Фурнье сожгла бы её заживо), и Яков послушно подчинился. Воронцова заметила, что в его глазах блеснула заинтересованность. Они снова подались навстречу друг другу, оказавшись непростительно близко, и Варя продолжила горячим, быстрым шёпотом:

– На чаепитие нас пригласили неспроста. Баронесса сообразила, что я целенаправленно расспрашиваю про Кэти. Она решила показать мне, что девочки в доме нет. Но потом случайно проговорилась, что Кэти никогда не любила выходить к гостям, а всегда наблюдала исподтишка. И когда я улучила момент, чтобы побродить по дому…

– Вы что сделали? – лицо Якова вытянулось.

– Не перебивайте, будьте добры. Так вот. Я, напротив, пришла к выводу, что девочка именно там. Возможно, она даже пыталась за нами подглядеть, потому собака и сбежала…

– Какая собака?

Варя механическим движением прижала палец к его губам, нетерпеливо заставляя умолкнуть, и Яков растерянно застыл.

– Видите ли, баронесса на это чаепитие позвала только ближайшее своё окружение. Самых надёжных и верных. И тут вдруг мы. Зачем? Именно чтобы показать, что ничего странного в её доме не происходит. Но она не учла поведение своего кузена, лорда Морриса, весьма радикально настроенного англичанина. Баронесса пыталась осаживать его, когда тот заговаривал о политике, но я заметила, сколь резко он настроен по отношению к Германии и как переживает за родную Великобританию. Уверена, именно он замешан в исчезновении Кэти. У него все мотивы, смотрите, – Варя принялась загибать пальцы: – если бы баронесса удочерила Кэти, оформила официальное опекунство или просто включила её в завещание, ему пришлось бы делить с девочкой состояние Уайтли, не имеющей иных наследников. Она ему мешала. Кроме того, он наверняка знал о том, что настоящий отец Кэти – шпион, у которого скопилась масса компромата. Чем не повод убить этого шпиона и завладеть этим самым компроматом, если ты горячий патриот? Вероятно, он и сам шпион.

– Кто?

– Лорд Моррис.

– Кузен?

– Да. А ещё на обороте фотокарточки, которую я вам показала, был оттиск с именем фотографа Фабиано Валенте. Он…

– Тоже шпион?

Варя снова сердито прижала палец к его губам, и Яков быстро поцеловал его, после чего лукаво ухмыльнулся.

– Да прекратите вы! – возмутилась Воронцова. – Право, вы меня не слушаете и всерьёз не воспринимаете!

– Отчего же. Просто за галопом ваших мыслей мне угнаться нелегко. Продолжайте, любезная Варвара Николаевна.

Варя закатила глаза, но всё же уступила, поскольку времени у них было мало.

– Фабиано – фотограф и художник. Наверняка он был другом отца Кэти или им притворялся, иначе как он мог сделать столь личное и даже опасное для шпиона фото? Но раз он был в доме баронессы, возможно, что все они заодно. И я не отрицаю версии, что следивший за нами господин вовсе не злодей, а, напротив, отвечающий за поиски Кэти человек. Или…

– Русский шпион?

– Да, – Варя уставилась на него округлившимися глазами. – Но есть ещё один человек в этой истории. Сам Майкл Вудвилл, отец Кэти.

– Так он умер или же нет?

– Боюсь, что всё гораздо сложнее.

Внезапная догадка вызвала у Вари нервную дрожь. Мороз по коже от осознания чего-то совершенно ужасного.

– Я должна кое-что проверить. Срочно. Но прямо сейчас мне нужно попасть на урок японского, иначе Танака-сама доложит моим родителям, что я не пришла. Я пойду к ней, а после снова поеду в дом баронессы.

Яков перестал улыбаться. Игривый, восхищённый взгляд, от которого Варя чувствовала необъяснимый сладкий трепет, потемнел страшнее грозовой тучи.

– По моему опыту отговорить вас мне вряд ли удастся, поэтому я пойду с вами.

– Ах, милый Яшенька, – Варя полезла в портфель, чтобы вырвать лист из тетради и наскоро написать карандашом записку в две строки. – Я очень ценю вашу помощь и участливое отношение, но умоляю вас о другом: отвезите это Герману Борисовичу, пожалуйста. Я попрошу незамедлительно сопроводить меня в дом баронессы ровно через час. Не кривитесь так, умоляю. Вы ведь понимаете, что имя графа Обухова и его поддержка – залог моей безопасности. Более того – залог, что к моим словам отнесутся серьёзно, – она свернула листок и протянула его Якову. – Но если бы мне требовалось внедрить человека в банду или отправиться в опасный притон, я бы выбрала только вас.

– Сомнительный комплимент, – Яков отодвинулся, так и не взяв послание. – Допустим, я отвезу это Обухову. И что прикажете делать потом? Снова ждать новостей под дверью? Или тропинки вокруг Смольного протаптывать?

– Я вас не заставляю, а прошу. Не бушуйте понапрасну. И всё же я вам признательна от всего сердца.

Яков отвернулся к окну. Рассеянный свет фонарей падал на его жёстко сжатые челюсти. Варя поймала себя на мысли, что заплатила бы очень дорого, чтобы узнать, о чём он в эту минуту столь серьёзно раздумывает.

– Если вы откажетесь, я буду вынуждена просить Ивана Тимофеевича, но в вашей надёжности я уверена куда больше, – как можно мягче заговорила Варя. – Я ведь всё равно пойду к баронессе. Мне просто нужен крепкий тыл. Обещаю, буду очень осторожной и потом обязательно сама отыщу вас, чтобы обо всём рассказать без утайки.

Он криво усмехнулся и протянул раскрытую ладонь.

– Давайте уже сюда вашу бумажку. Куда я от вас денусь? – Яков вздохнул. – Обухов, наверное, тоже будет рад меня видеть.

Записка исчезла в его кармане.

– Благодарю вас, – Варя ощутила облегчение. Идти в дом баронессы с обличительной речью вместе с Германом было не столь страшно, как одной. – Вы себе не представляете, как помогаете. Возможно, даже спасаете жизнь девочке.

Яков постучал в стенку экипажа и крикнул в приоткрытое окошко:

– Отец, остановись где-нибудь, я сойду.

Иван Тимофеевич проворчал что-то неразборчивое в ответ.

Нужно было сказать Якову нечто доброе и благодарное, но голова оказалась пустой, а тело – утомлённым. Внезапно Воронцова осознала, сколь много времени потеряла даром, пока искала тайник и строила догадки о том, кто мог похитить Кэти. Теперь же на неё накатило странное удовлетворение, граничащее с опустошением. Возможно, она и была умна, образованна и достаточно хороша, чтобы Её Величество Мария Фёдоровна обратила на неё внимание. Однако Воронцова оставалась лишь семнадцатилетней девушкой, которой многому предстояло научиться. И чему-то прямо сегодня.

– Признаюсь, мне неловко занимать ваше время, – прикрыв глаза, прошептала Варя. – Простите, я вас страшно отвлекла.

– От чего же именно? – Яков насмешливо вскинул подбородок.

Он снова взял себя в руки и принял невозмутимый вид. Упёрся руками в колени и подался к ней.

– От… – Воронцова замялась, подбирая подходящее слово для обозначения всей его шулерской деятельности, подпольных кулачных боёв, нелегальных ставок и прочей не совсем праведной работёнки, о которой предпочла бы не узнать никогда. – От вашей службы, полагаю.

– Службы, – эхом повторил Яков, досадливо поморщившись. – Вон как вы мягко сказали, Варвара Николаевна. Не тревожьтесь. Уверяю, что моя служба может и подождать. Поверьте, в Петербурге таких служащих, как я, предостаточно.

– И всё же мне не по себе, что вынудила вас потратить несколько дней впустую, а вы даже денег брать не хотите.

– Не хочу.

– Несправедливо, – вяло возмутилась Варя. – Я вас побеспокоила. Отняла ваше время. Лишила прочих заработков и увлечений, какими бы они ни были.

Промеж густых чёрных бровей Якова пролегла морщинка. Он чуть сжал губы, а потом произнёс тихим, глубоким голосом, глядя ей прямо в глаза:

– В моей простой, маленькой душе не хватает места ни для чего иного, кроме вас. Вы занимаете её всю, до самого тёмного уголка. Потому будьте спокойны. И внимательны. Не хочу вас огорчать, но боюсь, что шпионские дела – развлечение для матёрых шпиков, а не для нас с вами.

Воронцова приоткрыла рот, силясь постичь всю несообразность услышанного.

Яков рывком наклонился к ней, застывшей неподвижно, но лишь чтобы подняться с сиденья. А затем он на ходу выскочил из ещё не до конца остановившегося экипажа. Захлопнул дверцу. Стукнул ладонью по обшивке, чтоб возница ехал дальше. И смешался с толпой.

Варя прижала к губам пальцы и охнула. Не то чтобы она сейчас услышала самую любезную вещь от мужчины. Напротив, в исполнении Якова всякое признание оставляло широкий простор для воображения. Воронцова не знала, что и думать, но ощутила ноющее томление в груди и густеющий туман в голове. Ничего из подобных чувств она себе позволить не могла ни как воспитанница Смольного института, ни как дочь графа Воронцова, ни тем более как человек, в чьих руках оказалась чужая судьба. Варя приказала себе собраться и пообещала, что обдумает все свои девичьи переживания, на которые в последнее время щедро её толкал противоположный пол, позднее. Когда всё завершится. И уж точно не на занятии японским.

К Танаке-сама они опоздали всего на несколько минут. Японка уже вышла на порог встречать их. Маленькая, хрупкая азиатка сорока пяти лет куталась в чёрное зимнее пальто с меховым воротником из лисицы, которое дивно шло её бледной коже, раскосым карим глазам и блестящим смоляным волосам, украшенным гребнем с журавлями.

Учительница успела оценить плотное движение на улице и нисколько не сердилась за опоздание. Напротив, Варе она обрадовалась и поскорее повела в дом отогреваться чаем и слушать историю о поездке.

Танака-сама, как и обещала, привезла Воронцовой в бархатной круглой коробке тяван с лотосами – чашечку, сделанную наподобие пиалы без ручки; а ещё сэнсу – складной веер с нежно-розовой сакурой, который приятно щёлкал в момент раскладывания. К грамматике они едва притронулись. Танака-сама забрала у Вари тетрадь, пообещала проверить к следующему занятию и задала новое упражнение. Воронцова же старательно улыбалась, благодарила и расспрашивала наставницу. Ей и вправду нравилось слушать про Японию, но сегодня беседа давалась ей особенно тяжело, потому что мысли рвались в совершенно ином направлении.

После занятия Воронцову ждало новое испытание: она с превеликим трудом уговорила Ивана Тимофеевича сделать крюк и проехать мимо нужного дома. Поклялась, что ей всего лишь необходимо завести «вот эту милую чашечку с цветочками» благородной подруге по такому-то адресу, а после они сразу же поедут в институт. На дорогах заторы, никто их не отругает за небольшую задержку.

Однако, как всегда, всё решили не ласковые увещевания, а ещё одна десятирублёвая купюра.

Иван Тимофеевич провёз Варю какими-то переулками, чтобы срезать путь, и уже спустя всего четверть часа они остановились через дорогу от дома Уайтли. Воронцова прихватила бархатную коробку, положив в неё снимок. Сам портфель вместе со своими перчатками и подаренным веером она оставила на сиденье. Ивану Тимофеевичу Варя велела ожидать её на том же месте, а сама поспешила к заветной двери. По пути её взгляд метался по лицам прохожих и выискивал нужный экипаж среди стоявших вдоль тротуара.

Волна тревоги поднялась внутри, когда Варя вдруг поняла: Герман Обухов не приехал, к Уайтли на сей раз она идёт одна.