Глава 17. Протекция
Император был здесь же, в зале. Он стоял в стороне от всех, и его сила, которая снова ощущалась, пусть и не так, как раньше, не позволяла никому приблизиться — кроме тех, кого он желал видеть сам. Я без проблем перешагнул невидимую границу, а вот распорядитель остался сзади. Он свою роль уже сыграл.
— Константин Александрович, очень рад знакомству. — Император протянул мне руку, и я осторожно её пожал. — Вы сегодня показали себя самым достойным образом.
— Благодарю, ваше величество, — сказал я. — Но, право же, ничего особенного. Я сделал лишь то, что должен был. Как патриот своей страны...
— Вы заблуждаетесь, — возразил император. — Этот день, полагаю, не только всколыхнёт весь Петербург на пару недель. Он войдёт в историю. Сегодня вы наглядно продемонстрировали, что белый маг может не только обороняться. Что он может атаковать, не изменяя своей природе! И я этому рад. Я всегда знал, что в белой магии таится множество сюрпризов, но большинство предпочитают использовать лишь самые поверхностные возможности.
Сказать по правде, в обоих моих боях магии-то было — чуть да маленько. Я её использовал скорее вспомогательным образом. Но император видел то же, что и я, так что... Если он хочет считать так — кто я, чёрт побери, такой, чтобы с ним спорить? Надо войти в историю — войду, никаких проблем. Я не брезгливый.
— Я слышал, что на ваш кортеж сегодня напали? — обронил император.
Быстро тут, однако, слухи разносятся.
— Да, ваше величество. Ерунда, почти никто не пострадал
— И отбились вы, насколько я понимаю, тоже благодаря вашим талантам.
Я промолчал, не зная, что тут сказать. Ну да, три сражения за день. Одно серьёзное, два — так, детская возня.
— Где же вы таились всё это время? — задумчиво сказал император, изучая меня взглядом. — Если бы я знал, что у меня под боком растёт такой талантливый и сильный маг, я бы не оставил вас без внимания...
— Мой дар усилился недавно, — сказал я. — Предполагают, что вследствие травмы... Вы, возможно, знаете.
— Наслышан, — кивнул император.
Я был готов поклясться, что информацию обо мне он затребовал лишь после того, как понаблюдал за поединком. Вряд ли у Государя, при всём моём к нему уважении, есть время на то, чтобы интересоваться каждым недорослем в каждом аристократическом семействе.
— Раньше я не многим мог похвастаться, — честно сказал я.
— Что ж, вот он, пример того, как в жизни связаны тьма и свет. — Император коснулся своей необычной жемчужины. — Как говорят в народе: не было бы счастья, да несчастье помогло, верно?
Он ослепительно улыбнулся, я ответил тем же.
— Вы, полагаю, уже выбрали, в какое учебное заведение собираетесь поступать?
— Пока ещё думаю, ваше величество.
— В таком случае советую присмотреться к Императорской Академии магических искусств, это неподалеку от Петербурга. Если решите попытать счастья — можете рассчитывать на мою протекцию. А уж она там чего-нибудь да стоит.
Я от всей души поблагодарил Императора, он снова подал мне руку. Когда я шёл обратно, на меня смотрели решительно все. И предупредительно расступались. Я теперь был не только героем дня — я нёс на себе отпечаток величия Государя. А сам, шагая, размышлял — для чего он меня вызвал?
Познакомиться и засвидетельствовать почтение? Император, такая могучая глыба — шестнадцатилетнему пацану? Смешно. Впечатлился поединками? Тоже сомнительно. Уж чего-чего, а поединков за свою жизнь наверняка видел предостаточно. Так, зачем же? Человек, время которого расписано по минутам, если не по секундам, вдруг решил уделить его мне?
Я мысленно прокручивал в голове наш диалог. По сути — ничего не значащий обмен вежливыми словами. Кроме единственной фразы. «В жизни связаны свет и тьма».
Император обронил её вскользь и тут же перевёл разговор на другое — но, тем не менее.
Чёрно-белая жемчужина на груди Императора. Чёрно-белая жемчужина в моём кармане... Император не мог её видеть. Но что-то мне подсказывает — ему это и не нужно. Маг такого уровня способен почувствовать природу чужой магии без всяких индикаторов. И догадаться, какая борьба идёт внутри меня.
Может, для того и вызвал? Пощупать, что называется. Разглядеть получше, что я за фрукт такой? Возможно. Хотелось бы, конечно, знать, какой вывод он для себя сделал. Хотя, по итогу беседы — кажется, не разочаровался. Иначе не заговорил бы о протекции...
Я размышлял, а сам продолжал идти. Передо мной по-прежнему расступались.
Но один человек встал у меня на пути и не отошёл.
— Константин Александрович, — процедил сквозь зубы Юсупов-старший.
— К вашим услугам, — кивнул я, остановившись.
— Позвольте представиться, я не успел подойти до начала церемонии. Меня зовут Венедикт Георгиевич Юсупов. Князь Юсупов.
— Моё имя вы знаете, — холодно сказал я. — Будем считать, что знакомство состоялось.
— О да, без лишних слов. Я тоже это люблю. Не задержу вас долго. Хотел всего лишь поздравить с блистательной победой.
— Благодарю. Позвольте выразить вам соболезнования в связи с утратой места в ближнем круге.
— О, это временные неприятности, но ваши соболезнования приятны моему сердцу. — Юсупов улыбнулся до того ядовито, что ни о какой приятности и речи быть не могло. — Я вижу в вас благородного юношу. Который, вне всякого сомнения, готов жизнь отдать ради благополучия своей страны.
— Не сомневайтесь.
— И не думаю. Конечно, времена сейчас неспокойные. Британская империя за последние годы удесятерила военный бюджет, да и настроения в других европейских державах нельзя назвать мирными. В такой ситуации стране недурно было бы взять курс на усиление военной мощи. А для этого, как всегда, нужно большинство чёрных магов в ближнем кругу — поскольку иначе распределение бюджета будет соответствовать мирному и безмятежному времени. — Юсупов уставился на меня так, будто намеревался просверлить взглядом насквозь. — Хотя, кому я это говорю? Вы наверняка приняли всё это во внимание перед тем как вызвать на бой Дашкова... Ведь, в конце концов, кто я такой? Всего лишь пожилой князь, получивший свой титул ещё от отца нынешнего императора. Молодёжь в наше время видит больше, а мыслит шире. Ни к чему наращивать военную мощь, когда от одного лишь имени Российской Империи трясётся земля. Никто не осмелится атаковать наши границы. Мирное время продолжается, верно?
Он говорил так сладко, что казалось, будто изо рта у него течёт мёд. Но глаза были злыми, холодными, они пронзали насквозь.
— Константин, — послышался напряжённый голос деда. — Нам пора ехать.
— Иду, — отозвался я и кивнул Юсупову: — Благодарю за интересную беседу, князь.
— Не стоит благодарности, — криво улыбнулся тот. — Удовольствие было... взаимным.
* * *
— А где Нина? — спросил я у деда перед тем, как сесть в машину. Не заметил её среди прочих родственников.
Дед улыбнулся.
— Полагаю, уже в Барятино. Как подобает хорошей хозяйке, немедленно после окончания церемонии помчалась готовить дом к торжественному приёму.
Кажется, у меня вырвался стон.
— К приёму?
— А как же? — удивился дед. — Конечно. Такое событие! Его нельзя не отметить. Это попросту неприлично. В обществе нас не поймут.
— И как долго будет продолжаться празднество? — сумел задать вежливый вопрос я. Хотя на язык рвались совсем другие слова.
— Неделю. Возможно, две.
— Сколько?!
От моего возгласа шофёр за рулем подпрыгнул. Шофёр был незнакомый, его наняла Нина. Трофим — бледный, как полотно — сидел на пассажирском сиденье. Дед сказал, что жизнь его вне опасности, но возвращаться к водительским обязанностям пока не стоит. Трофим, судя по ревнивым взглядам, которые бросал на своего заместителя, так не считал.
Дед добродушно рассмеялся. Похлопал меня по плечу.
— А тебя, оказывается, все-таки можно поразить до глубины души! Я уж, грешным делом, начал думать, что у моего нынешнего внука вместо нервов и впрямь стальные канаты... Я пошутил, не беспокойся. Уже понял, что пребывание в обществе тебя тяготит. Забегая вперёд, скажу, что рано или поздно тебе придётся к этому привыкнуть. Такого рода мероприятия — важная составляющая часть жизни любого аристократа. Но пока, делая скидку на твои привычки, мы с Ниной стараемся максимально оградить тебя от них. Приём ограничим сегодняшним вечером. Завтра гости начнут разъезжаться, и наш быт войдет в прежнюю колею.
— Очень на это рассчитываю, — буркнул я, откинувшись на спинку сиденья. — Мне ведь, если не ошибаюсь, скоро предстоит сдавать экзамены.
— Рад, что ты об этом помнишь.
— Сложновато забыть о том, о чем в течение последних двух дней не напомнил только ленивый. Сколько времени осталось до экзаменов?
— Около месяца.
— Отлично. Через неделю я буду готов.
— О... — дед посмотрел на меня с уважением.
Взглянул на шофёра и Трофима, повёл рукой. Нас отделила от передних сидений искрящаяся завеса.
— До сих пор у меня как-то не было времени поинтересоваться уровнем твоего образования. Рад, что дела обстоят настолько хорошо. Ты успел изучить все необходимые материалы?
— Даже не заглядывал.
— Но... — непонимающе нахмурился дед. — А как же тогда?..
— В своём мире я закончил пять классов средней школы. Ну, почти пять — из интерната сбежал в апреле, пару месяцев не доучился. Но полагаю, этого более, чем достаточно.
Дед смотрел на меня изумлённо.
— Что? — развёл руками я. — Ты пошутил — я пошутил. Счет сровнялся.
— То есть... — медленно проговорил дед. — Твоё образование — всего пять классов?! Это правда?!
— Зато очень много коридоров, — обнадёжил я.
Во взгляде деда появилась уже настоящая паника.
— Но... Как же...
— Перед тем, как призвать, ты не просил меня выслать резюме, — напомнил я.
— Не спорю. — Дед поник. — Но я полагал, что...
— Что без надлежащего образования добиться того, чего добился в своём мире я, невозможно? — усмехнулся я.
— Пожалуй, так.
— Что ж. Сожалею, если расстроил. В последний раз я садился за парту в пятом классе. И не сказать, чтобы даже в те годы много времени уделял учебе. В основном был занят тем, что отбывал наказания — за грубость, непослушание и неподобающие выходки. Наказывали нас, отправляя трудиться на пользу интерната. Пока мои ровесники учились, я драил полы, кидал уголь в котельной и расчищал от снега двор. Временами отлёживался в лечебнице — телесные наказания тоже были в ходу.
— А потом? — дрогнувшим голосом спросил дед. — После интерната?
— О, после интерната я прошёл широкий курс самых разных наук. Например, рукопашный и ножевой бой. Владение любыми видами огнестрельного оружия. Взрывное дело. Вождение транспортных средств любого типа. Создание вооружённых бандформирований. Подготовка террористических актов. Техника ведения допросов...
— Довольно, — взмолился дед.
Я пожал плечами и замолчал.
— Ты... никогда об этом не рассказывал.
— Ты никогда не спрашивал.
— Но мы... То есть, ты всё это время был так занят...
— Передо мной стояла задача, которую нужно было выполнить. Я это сделал.
— А теперь...
— А теперь передо мной стоит новая задача. — Я повернулся к деду. — Знаешь... В это, возможно, нелегко поверить. Но у меня был самый лучший учитель из всех, кого только можно представить. Сама жизнь. Она научила меня, что невыполнимых задач не бывает. Бывает мало времени на подготовку. И последнее, чего бы мне хотелось — это тратить его на торжественные приёмы.
* * *
Вернувшись домой, я увидел в своей комнате аккуратно разложенные на диване белоснежную рубашку, синие брюки и странный длиннополый пиджак того же цвета. Рядом — открытую коробку с лежащим в ней галстуком-бабочкой. Одежду для приёма мне уже приготовили.
Я вздохнул и направился в душ. Выйдя, принялся одеваться.
До сих пор одежда Кости подходила мне идеально — разве что в последнее время я начал раздаваться в плечах. А в этот раз рубашка привела в недоумение. Рукава её были, во-первых, слишком длинны. А во-вторых, на манжетах отсутствовали пуговицы. Вместо с них с обеих сторон — петли. Забыли пришить?.. Странно.
Я выглянул в коридор. Для призыва слуг дед, Нина и Надя звонили в колокольчик. Дед пояснил, что эта «безделушка», как и некоторые другие вещи в доме, приправлена магией. Слуги слышали призыв и знали, от кого он исходит, даже если находились в паре сотен метров от призывающего.
Меня колокольчиком также снабдили, но я к нему не притрагивался. Со своими потребностями управлялся сам, а если вдруг возникала надобность кого-то позвать, предпочитал просто перемещаться по дому.
Сейчас направился к Наде — рассудив, что в выборе одежды для меня сестра наверняка принимала участие и должна знать, что к чему. Но в коридоре наткнулся на Китти.
Та, увидев меня, ахнула. Прошептала:
— Ваше сиятельство... — и начала краснеть.
Я проследил за её взглядом и запоздало сообразил, что рубашку не застегнул. Между распахнувшимися полами видны моя грудь и живот. Тело сейчас, по прошествии месяца, я привёл в порядок. Мышцы пресса проступали отчётливо.
— Тут не хватает пуговиц. — Я показал Китти манжету. — И рукава слишком длинные. Это точно моя одежда?
— Чего изволите... — пожирая меня глазами, невпопад пробормотала Китти.
Я запахнул рубашку и повторил вопрос.
После того, как обнажённое тело прикрыла ткань, девушка пришла в себя. Посмотрела недоверчиво, потом прыснула.
— Дак, ваше сиятельство! Это ведь нарочно такие рукава. Под запонки... Идёмте, покажу, — и устремилась к моей комнате.
В отдельной коробочке, которую я поначалу не заметил, лежали, оказывается, две крупных пуговицы из чернёного серебра, с изображением герба Барятинских.
— Это Нина Романовна принесла, — сказала Китти. Погрустнела. — Батюшки вашего покойного, Александра Григорьевича.
Ну, если батюшки — придётся надевать. Это, видимо, семейная традиция.
— Дайте ручку, ваше сиятельство, — Китти цепко ухватила меня за руку.
Ловко отвернула манжеты, продела запонку в петли. Застёгивая, подняла на меня взгляд. Снова начала краснеть.
Когда потянулась к пуговицам на рубашке, я взял её за руки и отвёл их в стороны. Отступил назад.
— Спасибо. Дальше я сам.
— Ах, Константин Алексаныч! — Китти умоляюще посмотрела на меня. — Дозвольте хоть поглядеть!
— Я — не экспонат в музее, Китти.
Обижать девушку не хотелось, но позволить ей остаться означало сделать шаг навстречу. И что будет дальше? Она подкараулит меня, когда буду выходить из душа? Или сразу заберётся в мою постель?
То есть, не то чтобы я был категорически против такого расклада. Скорее, наоборот — молодое тело Кости всеми своими органами голосовало «за». Особенно в моменты, когда пышный бюст Китти оказывался прямо перед глазами... И мне стоило немалого труда сдерживать юношеские порывы.
— Иди. Спасибо, — я, делая вид, что не слышу печальных вздохов, взял Китти за локоть и выставил за дверь.
С бабочкой управился сам. Пиджак, снабжённый сзади длинными полами, выглядел странно, но сидел, как влитой.
В момент, когда я соображал, не упустил ли чего, в дверь постучали.
— Заходи, сестрёнка, — бросил я.
Надя, как всегда — в комнату не вошла, а влетела. Я впервые увидел сестру в вечернем платье.
Синее — того же цвета, что и мой костюм, — облегающее, с высоким воротником, но открытыми руками и плечами. За платьем тянулась длинная юбка. Если ничего не путаю, это называется «шлейф». Волосы сестрёнка уложила в затейливую причёску, украсила ниткой жемчуга.
— О, ты уже готов! — Надя всплеснула руками. — Великолепно выглядишь! Я переживала, что фрак будет тебе тесен. Ты стал таким широкоплечим...
— Ничего, — улыбнулся я. — Этот вечер фрак переживёт. Ты, кстати, тоже прекрасно выглядишь.
Надя зарделась. Тронула серьги и колье на шее.
— Это мамин гарнитур. А у тебя — папины запонки. — Взяла меня за руки. Проговорила: — Помнишь, в детстве... Когда мама умерла, а папа горевал сутки напролёт... Он всё сидел неподвижно в библиотеке, глядел на мамин портрет и молчал... Мы тогда поклялись друг другу, что, когда вырастем, непременно всё исправим. Помнишь?
Я кивнул:
— Помню.
Я не обманывал Надю. Я действительно помнил это чувство отчаянной детской горечи — хотя, конечно, в моей жизни оно возникало при совсем других обстоятельствах. Чувство окружающей тебя огромной несправедливости. И жгучее, рвущееся наружу желание всё исправить. Что именно исправить, как ты будешь это делать — по малолетству не осознаёшь. Есть лишь понимание того, что окружающее — неправильно. Несправедливо. Взрослые опять что-то сделали не так. Но уж ты-то, когда вырастешь, всё сделаешь, как надо!
— Помню. — Я обнял сестру.
— Мы были такие глупые, — прошептала Надя. — Не понимали, что маму уже не вернуть. Но сейчас... Они бы нами гордились. И мама, и папа. Правда? — Она подняла на меня лицо.
— Правда, — кивнул я. Осторожно вытер слёзы, проступившие в уголках её глаз. — Не плачь.
— Это я от счастья. — Надя улыбнулась. — Я так рада за тебя, братик! — Взяла меня под руку. — Гости уже собираются... Идём?
Я кивнул.
Неожиданностью для меня стало то, что на приём, помимо многочисленных родственников, друзей деда, Нины и наших покойных родителей, были, оказывается, приглашены ещё и наши с Надей друзья.
Об этом я узнал, когда мы с сестрой спускались по лестнице, и она указала мне на девушку в огненно-оранжевом платье.
— О, посмотри! Полли уже здесь.