Глава 26

Александр

Я лично вышел на клубную парковку с проверкой, не столько не доверяя рядовым охранникам, сколько нуждаясь в глотке чистого воздуха после насквозь прокуренного помещения. Ну и небольшая передышка от грохота музла не помешает, с возможностью подумать. Я не оставил Оксану одну. И это хорошо. Она не проснется в пустой квартире и не вернется в момент своего страха, потому что некому будет ее успокоить, отвлечь, приучить сразу же выбрасывать из головы охреневшее прошлое, что решило припереться обратно в ее жизнь. И это, бл*дь, прошлое еще и позволяет себе быть настолько недовольным, что места с синеглазкой рядом ему больше не отведено, что аж за перо схватилось, долбоклюй криворукий. И однорукий пока, моими усилиями, чем я несказанно доволен. Хотя какие там на хрен усилия! Не было бы тогда Оксаны в качестве зрителя — и вот тогда бы действительно я поднапрягся. Вырубил бы, тушку вывез в тихое место и поговорил бы в строго интимной обстановке для начала, а там как пошло бы. А оно бы пошло, потому как за одно выражение ледяного ужаса на лице Оксаны и этот ее отходняк потом, мне так измочалить гондона смазливого этого хотелось, что аж мышцы на руках дергало. Ее «Полежите со мной? Пожалуйста» и взгляд молящий пробрали меня до такой степени, что не будь я стриженным почти под ноль, точно волосы бы дыбом встали от интенсивности разряда. А уж когда она, наверняка, и сама себе не отдавая отчета, стала сжимать наши с Лехой руки задремав между нами, а потом разок всем телом дернулась, голову с моего плеча вскинула, вцепившись и вовсе намертво…

Короче, я хрен вспомню, когда глаза на мокром месте бывали, в детстве еще, а тут п*здец как защипало, и в глотке ком… Такая бешеная смесь злости на мудака ее бывшего и нежности-жалости к моей девочке внутри забурлила, не знаю как и на месте удержать себя смог. Только потому, что она нуждалась в том, чтобы я в тот момент просто лежал рядом, согревая и успокаивая ее вместе с Лехой, а не несся искать и *башить в кашу, вот только это и удержало.

Прав, выходит, в чем-то братан. Тут весь смысл в том, в чем нуждается внезапно такая дорогая тебе женщина, а не в том, чего ты хочешь, и куда тебя подрывает. А еще… опять благодаря тому, что у меня есть брат, моя синеглазка не одна сейчас. Никакая мразь в мое отсутствие не придет к ее двери и не сделает дурного, не напугает снова. А и напугает — Леха рядом и так и останется, пока и я не подтянусь, и тогда земля пухом любому, кто сунется. Потому что Лехе она так же дорога, и он за нее кадык выгрызет. А как быть между нами…

Этот вопрос по-прежнему крутит мне нутро узлами бесконечными «нельзя-нельзя-нельзя так» и тем крепче, чем чаще стали посещать картинки-воспоминания того, как мы были втроем. Причем, еще и со всполохами тех ощущений, что простреливали бывало без всякого предупреждения. Вот стою на светофоре, пялюсь на прохожих, жду зеленого — и тут хера-а-аркс! Оксана передо мной, как наяву, с растрепанными волосами и дорожками слез по щекам от того, как глубоко вбирает мой член, а сзади брат, в ней по самый корень, хрипит и стонет как при смерти, толкаясь в ее тело и добавляя каждым движением мне и так запредельного кайфа. И мне этим бабах! По голым нервам, да так, что всего сокращает как за секунду до оргазма, и чуть лбом в руль не впечатываюсь. Народ сзади сигналит, а я одуревший сижу, не соображаю ничего, потому что все силы-то и уходят на борьбу с собой и этим жгущим нутро «ХОЧУ!», причем, горящими буквами в километр, бля, высотой, которые уже чудится, видно всем и отовсюду. Потому что вот как такое спрятать? Сколько я еще смогу к ним задом поворачиваться и делать вид, будто ничего и нет? Но и как принять… Как, как у Лехи это вышло запросто? Я же до сих пор когда вижу, что он только кожи Оксаниной касается, мне в желудок словно кислоты концентрированной кто вливает. И как, сука, эта бл*дская кислота может сочетаться с гребаным «ХОЧУ!»? Несочетаемые же это вещи ни при каком раскладе!

— Мы, похоже, не с того начали, — прозвучал голос, который я уже успел возненавидеть, и появившийся Швец, встав так, чтобы нас разделяла ближайшая тачка, глянул на мой бейдж, — Александр. Думаю, мне изначально стоило поговорить с вами, а не идти к Оксане.

Опять в костюме, только пиджак на этот раз просто накинут щегольски на плечи, потому как рука с гипсом на перевязи. Вот смотрю на это, и на душе теплеет. Но симметрия бы больше порадовала. А ноги бонусом еще переломать бы, чтобы вообще гармония и красота воцарились.

— Со вторым согласен, к Оксане ты и близко подходить теперь не должен, если жизнь и здоровье дороги, а вот говорить мне с таким, как ты, особенно не о чем. По факту тема вообще единственная и уже озвученная — ты теряешься с нашего горизонта, и мы, может быть, не закапываем тебя.

— А мне вот кажется, что мужчинам всегда есть о чем поговорить. Скажем, решить в цивилизованном обсуждении вопрос с возвращением мне прав на женщину, которую я по сути вылепил под себя. Что было совсем не просто, учитывая, что я весьма взыскателен и требователен в сексуальном плане, а Оксаночка — женщина с особенностями психики, справиться с которыми под силу не каждому. Вы понимаете, о чем я?

— Нет, и понимать не собираюсь. А теперь съ*бался с парковки, пока я тебя еще и способности ходить не лишил.

— Да ладно, Александр! Неужто Оксаночка не порадовала вас своим горловым минетом? — он не потрудился хоть немного понизить голос, и торчавшие у входа посетители с двумя клубными девками уставились в нашу сторону с любопытством. — Если все еще нет, то разве это не повод задать себе вопрос, что не слишком-то она хочет вас, ведь она безумно обожает оральный секс. А если да, то у вас была наверняка потрясающая возможность оценить мою работу над ней. Ежедневную и кропотливую, ведь это не просто ерунда какая-то — научить неопытную девочку справляться с рвотным рефлексом, работать над задержкой дыхания и техникой расслабления мышц горла. Мне приходилось трахать ее в рот часами, прерываясь и начиная заново…

Мой рвотный рефлекс напомнил о себе, только на мгновенье сознание цепанула картинка, как эта мразь совала свой обрубок между губ, которые я целовал, дурея от этого. Не потому что я целовал, а он был до меня, а потому что Оксана теперь моя, а он ее своими словами и порочными фантазиями и воспоминаниями марает, скот.

— Пошел на х*й отсюда! — двинулся я к нему, и Швец шустро отбежал, но не заткнул свою поганую пасть. — А анал она вам предлагала? Нет? О, да вы, выходит, совсем не знаете Оксаночку и ее обширные чувственные потребности! Она просто обожает трахаться в задницу. Прямо-таки себя теряет, мечется, я такой отзывчивости не встречал до нее. — Я ускорил шаг, скот перешел почти на бег, виляя между машинами, и все равно не закрывая свое проклятое хлебало, вываливая на меня все больше дерьма. — О, да ладно, что хотите избить меня за правду о том, какая на самом деле моя жена? Она прирожденная шлюха, законченная и неисправимая, но я люблю ее такой и готов нести сей крест. А вы, Александр?

— Обещаю, крест тебе светит весьма скоро, если не уймешься и не свалишь раз и навсегда! — рыкнул я и остановился, отогнав Швеца на другую сторону улицы. Оглянулся, мечтая совершить один результативный бросок и разбить его поганую башку об стену, заставляя умолкнуть раз и навсегда, но увидел, что толпа перед клубом продолжала нас внимательно отслеживать, болтая между собой. Нашли, бл*дь аттракцион!

Я сплюнул на асфальт, не намеренный больше развлекать этих дебилов беготней за ублюдком.

— Послушайте, Александр, ну вот даже если я, выражаясь вашим неандертальским языком «свалю», то это никак не исправит того, кем является моя Оксана, — продолжил меж тем задвигать свою говно-позицию Швец. — Вам она меня конечно же обрисовала зверем, что измывался над ней, так? Но скажите мне, как лично вы отнесетесь к информации, что сейчас, пока вы на работе, Оксана принимает у себя другого мужчину? Я тут решил забежать на минутку, а он мне открыл, знаете ли, в виде, оставляющем мало простора для домысливания. То бишь в одном полотенце на бедрах. И, зная Оксану, я могу заверить вас, что принимает она его с удовольствием и во все имеющиеся в теле отверстия. Это женщина та, кем является по своей натуре — жадная и ненасытная шлюха, и только мое с ней обращение, которое всем видилось жестокостью, было единственной возможностью держать ее в рамках порядочности. И ограждать от похоти окружающих самцов, что она будит совершенно непроизвольно, потому как повторюсь — такова ее натура. Я взвалил на себя тяжкий труд блюсти ее и отступать от этого не намерен. А вот вам это нужно? Меня борьба с натурой Оксаны привела за решетку, тоже туда хотите?

— За решетку тебя привело твое скотство, вот только дали что-то возмутительно мало и выпустили рано. Таких как ты, психов садистских, давить сразу бы надо, вы же не унимаетесь сами. Но ты не переживай, есть кому упущение государства исправить. И кстати, как гипс? Видать по кайфу прямо, раз ты сразу прискакал напрашиваться на добавку. Избыток кальция после отсидки что ли в организме?

Развернувшись, я двинулся обратно к клубу.

— Ты меня услышал вообще, амбал тупой?! — заверещал мне в спину мудлонище. — Она там трахается с другим! Прямо сейчас! *бется с ним, сосет ему, как самая последняя бл*дина подзаборная!

Конечно его слова добрались до меня, прилетели в голову прицельно, точно камни, но совсем не в те точки, на которые он рассчитывал. Ярость на него перевоплотилась в похоть, и мне пришлось стиснуть челюсти от вмиг возникшего жесточайшего стояка. Видение моей синеглазки под Лехой, на нем, с его головой между ее ног, склонившейся к его паху, пока его колбасит и уносит, пробрало до костей, и отчаянно захотелось рвануть домой. Чтобы сходу, в эту жару, тесноту, в расхреначивающий мозги в хлам аромат их секса, в стоны ее, которые толчками переливаются из тела в тело. От Лехи в нее. От меня в нее. И от нее нам обоим со стократной ответной щедростью. Вот и приехали, да?

— Не трахается, а занимается любовью, чмошник, — прохрипел я, ухмыльнувшись и проморгавшись чуток. — И ей, сто пудов, охренеть как хорошо. А ты иди и дальше давись своей желчью и ревностью и привыкай к этому вкусу, потому как он теперь навсегда.