Глава 31

Алексей

Никогда не думал, что поддаваться так тяжело. Но теперь прямо, бля, горжусь собой. Сдох во мне актерский талант, видать. А ведь чуть мышцы не порвало от инстинктивных импульсов отвечать на каждый удар у*бков, а то и вовсе уходить от них. Обрадовались, мрази, внезапные все, ага. Руки заломали, под колени пнули, роняя, в морду кулаками хреначат, в живот пинают. Счастливые дебилы, бля. Ну как же, любимым делом заняты — отважно толпой одного побеждают, суки. А этого Швеца аж подколачивало. Он реально на всю голову псих и садюга. Бедная моя мороженка. У него же всю рожу исказило, как дорвался меня безнаказанно отпинать. Противно думать о таком, но, походу, у него и встал от этого. А уж когда на Ксюху замахнулся… Не человек это уже был в тот момент. И зверем не назовешь, потому как за что порядочных зверей-то обижать таким сравнением. Это просто какая-то ожившая кровожадная мерзость была человекоподобной формы.

Ну да хрен с ним, о Швеце забыли, с ним решено, поклон до земли умнику и законнику Корнилову, что все так организовал и оформил, что хрен подкопаешься к чему или соскочит теперь с кола неотвратимого возмездия ублюдок. И надеюсь, кол этот ему до самых гланд достанет. А вот с тем, что нашей девочке опять этого скота пришлось вблизи увидеть и хоть совсем коротко, но таки пережить прежний ужас, и чем это аукнется — вопрос еще стоял и остро. Тут Константиныч тоже прав: у нее и так нервы все в хлам разодраны, а еще и это. То, как ее сразу после задержания при всем народе прорвало, — ерунда, первая волна. Хотя нет. Не ерунда. Она сама, видать, не соображая, выболтала нам, что любит. Понятно, что на эмоциях. Может потом и заднюю врубить. Но тут уже как в детстве — первое слово дороже второго.

Однако, после первой волны обязательно еще будут, и не факт, что шторм этот скоро утихнет. И главная его засада в том, что гребаные девятые валы его могут выстреливать в любой момент и без предупреждения. Но в этот раз предупреждение все же я получил.

То, как дыхание мороженки по дороге к машине менялось, прекрасно слышал. Я знаю уже, как она, именно она, дышит, когда заводится, даже когда других признаков нет. Я п*здец как люблю эти признаки. Особенно этот тихий резкий вдох, краткую задержку и прерывистый выдох. Я в курсе, как в этот момент у нее сокращаются внутренние мышцы, чувствовал это своими пальцами и членом, дразня ее и лаская.

Мои прогнозы были, что тормозить нам где-то на полпути в город придется, но накрыло нашу девочку быстрее. Правильно, шли молча, подумать-надумать успела все эти «что могло бы быть, если», и понеслась. Братуха, слава яйцам, не подвел, приступа чрезмерной ответственности у него не приключилось и никаких там «сначала в больничку, потом трахаться» не завел. Потому что всегда сначала трахаться, а потом все остальное, если это нужно нашей Ксюхе. Или не трахаться, если ей так нужно. Нужно ей. А нам, кобелинам двум ненасытным, когда бы ни дала добро, всегда надо и к месту. И вечно маловато будет.

Ксюха ко мне прильнула, губ только попробовать дал, и назад. Видать, вкуса крови цепанула и испугалась.

— Лёша…Лёшенька… прости… Больно тебе ведь… — забормотала, попытавшись отступить. Ну куда ты, дурында моя!

Лекс сработал четко — рюкзак об землю грюкнул, сзади подступил, ко мне ее притирая, обе лапы сразу ей в штаны и долой их с ходу. А я пальцы ей в волосы на затылке запустил, загреб и обратно в поцелуй утянул, соленый-соленый, от моей крови и ее слез пополам. Но все равно вкуснее сроду не бывало. Женщина у меня — чудо. И братан — золото. Сука, я счастливчик!

Лекс прижал чуть сильнее Ксюху ко мне, толкнувшись ей в поясницу, мои ребра разок вякнули, что и так помяты, но стоило только мороженке вскрикнуть в мой рот и содрогнуться, сообщая, что братуха — молодец и нашел нужную сладкую точку, и боль усвистала в иную вселенную, что будет когда-то после. А в этой только для нас троих была лишь жара и мгновенная лютая жажда одна на всех.

— Больно, малыш, — пробурчал, отрываясь от ее рта, заныривая под ее футболку, чтобы стиснуть грудь с твердым соском, ткнувшимся мне в ладонь. — Мм-м-м… кайф! Целый день на тебя смотреть и не трогать — вот где боль.

Сказал и понял со всей четкостью: хочу ее прям до смерти и немедленно. Всадить сию же секунду, или кранты мне. Лекса, похоже, тоже поприжало, и он взялся ласкать Ксюху всерьез. Она вся прям заметалась, заизвивалась на его пальцах, взгляд опустел, застонала в голос. Мне и нужно край, и залип, на нее такую глядя. Нет же сил человеческих от такого глаза отвести.

— Лёха, не тормози, расчехляйся давай! — рыкнул мне брат, отрезвляя только самую малость. — Она течет прям п*здец как.

Отмерзнув, я практически разодрал ширинку и потянулся подхватить нашу девочку из его рук, но тут мой брат, недавняя «так нельзя» консерва, исполнил. Сам подхватил Ксюху сзади под бедра, приподнял, давая опору на своей груди и попытался развести широко ей бедра, открывая для меня. Молчаливое предложение трахнуть ее в его руках. Но долбаные штаны, что так и болтались еще на ее лодыжках, сделать этого не дали.

— Ну же! — рявкнул он бешено.

Я бухнулся на колени и принялся сдирать одну штанину вместе с ботинком и, едва справившись с задачей, коварно воспользовался моментом — уткнулся мордой в одуряюще пахнущую мокрую мягкость. Заработал в темпе губами и языком, нажираясь по-быстрому и кайфуя от стонов и вскриков сверху. И оскалился окончательно сбрендившим идиотом, когда Ксюха кончила, уделав меня в свою щедрую влагу. И тут же встал и без раскачки вогнал себя в нее до смачного шлепка. Замер на несколько секунд, тащась от остаточных посторгазменных сжатий ее внутренних мышц, а потом замолотил, отпустив себя на полную, погнав обоих… нет, троих, к новому пику кайфа. Дурел-врезался-дурел от осознания, что вот она наша, вот такая маленькая, хрупкая, беззащитная, казалось бы, зажата между нами, двумя бугаями, и всаживаю ей я, как зверюга ополоумевшая, а ей хорошо, хорошо-хорошо-хорошо, и она тут главная, она всему причина и всем правит. И она же меня и утащила в оргазм, стартанув туда сама.

Мне в башню как будто осколочной пулей прилетело, разнося в хлам мозги, и дергаясь наверняка, как паралитик, от шарашащих по голым нервам афтершоков стек по боку тачки, плюхнувшись голым задом на землю. Потому как жадюга Лекс Ксюху отобрал у меня моментально, только унесло. Утащил, нагнул над капотом и урвал свой кусок счастья. А у меня и сил не нашлось сразу подняться и смотреть на них. Хотелось — жуть как, но ноги, гады предательские, не держали — до такой степени расколбасило. Только и оставалось слушать его резкие выдохи-рыки, почти сливающиеся с самыми сладко-пошлыми шлепками плоти о плоть, и жалобными стонами нашей девочки, которую он с диким упорством гонит на новый заход, улавливать покачивания машины да представлять, как это выглядит. Как брат стоит, широко расставив ноги и чуть откинувшись, чтобы долбиться во всю мощь, а еще и видеть все это, ничего не упуская. Мороженка распростерта перед ним обманчиво покорно, ох*ительнийший вид. Она принимает его грубые толчки, выстанывая, озвучивая каждое это вторжение, и поглощает-забирает его себе без остановки и остатка, точно так же, как делает это со мной. Закрыл глаза, позволив себе насладиться отзвуками только что пережитого удовольствия, щедро подкормленными созвучием еще происходящего у них. Говорю же — это долбануться можно, какой я счастливчик. Никому не объяснить, насколько и как это, когда не делишь, а умножаешь и жрешь не только свое, но и братухиного обламывается, но и не надо оно. Это наше, и объяснять мы ничего не обязаны.

Встать я наконец-то смог и застал их целующимися, растягивающими удовольствие. Лекс, зараза такая, мне так не дал и секундочки сверх кайфануть, а сам вон присосался и лапами везде шарит — хрен оторвешь. Но я его понимаю. С Ксюхой же только тронь, и все — мозги и тормоза вон и надо вотпрямсчаз, или сдохнешь. Может, со временем поднаедимся и подуспокоимся, но пока все еще каждый раз как волчары голодные, и она — чистый порох.

— Граждане-товарищи, счастливо кончившие, а поехали уже домой, — я неловко повернулся и едва сдержал вопль — так в ребрах прострелило. Ну, правильно, секс-анестезия выветрилась уже. — А то тут комарье больно злющее. И холодает. А там у нас диванчик наш скучает, моим гадским ребрам самое то.

— Сначала в больницу! — приказным тоном заявила вмиг преобразившаяся Ксюха.

Хренасе мгновенная метаморфоза из сладкой текущей мороженки в строгую училку. Мой нижний дурак это одобрил вот прям со страшной силой.

— Слушаюсь и повинуюсь! — фыркнул я, отбирая ее у брата и утягивая на заднее сиденье. — Но как домой вернемся, ты вот так еще мной покомандуешь, лады? У меня от этого встает.

— Лёша! — возмутилась мороженка, позволяя мне, однако, зацеловать себя, чем я и занимался на зависть ведущему тачку брату всю обратную дорогу. А что, я больной и пострадавший, мне нужно это в лечебных целях.