Глава 60. Румус. Существует ли истинная любовь?

Румус сидел в камере, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел в пустоту. За решеткой тихо – лишь редкие шаги стражи нарушали это тягучее безмолвие. Клан Солани пал. Семья под арестом, допросы тянулись бесконечной чередой, и все секреты, которые он так долго прятал за маской невозмутимости, больше не имели значения. Мир, выстроенный годами расчетов, интриг и холодного прагматизма, разлетелся на осколки в одночасье. И теперь, когда пепел осел, а от прежней жизни остались лишь обломки, Румус, наконец, позволил себе думать о том, о чём не смел и мечтать раньше. Она вошла в его мысли не как наказание, не как упрек, а как тихий свет, который он прежде не замечал, потому что всегда смотрел в другую сторону. Ирма. Она не похожа на тех, кто его окружал. Ирма не блистала, не требовала внимания, не пыталась казаться значительной. Она просто была – тихая, незаметная на первый взгляд, с легкой, чуть загадочной улыбкой и глазами, которые видели гораздо больше, чем показывала она сама. Ирма разбудила в нём что-то, чему он не мог дать названия. Нечто, что не требовало ни силы, ни статуса, ни выгоды. Что-то, что просило лишь одного – быть собой. И это казалось страшнее всего, потому что не знал, кто он – без маски, без расчетов, без власти. Румус закрыл глаза, и перед его внутренним взором всплыли воспоминания об Ирме в библиотеке, как она сидела у высокого окна, и косые лучи заката падали на ее лицо, делая черты мягкими, почти невесомыми. Книга лежала на ее коленях, пальцы чуть касались страниц, и он, сам не зная зачем, запомнил этот жест – легкий, почти небрежный, но такой естественный. Когда он входил, она поднимала глаза, и во взгляде не было ни вызова, ни страха, ни желания угодить. Только тихое, спокойное тепло, которое он тогда не оценил. Он списал это на обычную вежливость, на эльфийскую воспитанность, на то, что она просто выполняет свою роль. Но теперь он знал: она настоящая. А он просто не умел смотреть. Они часто сидели рядом в библиотеке – каждый со своей книгой, каждый в своей тишине. Эти часы для оказались полны чем-то другим, чему он не придавал значения. Иногда он слышал, как она переворачивает страницу, и этот звук – сухой, отчетливый – навсегда врезался в память. Ее перо скрипело по бумаге, когда она делала пометки на полях, почти неслышно, но он всегда улавливал этот звук, даже когда не хотел. А иногда они поднимали глаза одновременно. Не сговариваясь. Без причины. Просто встречались взглядами, и в этой тишине было что-то большее, чем любые слова. Тогда он не понимал, что это значило. Он считал это случайностью, совпадением, усталостью от долгого чтения. Но теперь он вспоминал эти мгновения, как моменты своего счастья. Спокойного, легкого и разделенного с ней. Их больше не будет. Никогда. Он отчетливо осознал это сейчас, в холодной каменной тишине камеры. Он больше никогда не услышит, как ее перо скрипит по бумаге, не увидит, как она чуть наклоняет голову, увлеченная книгой, не почувствует ее взгляда, который не требует слов. Он не сможет больше сидеть с ней в одной комнате, дышать одним воздухом и знать, что она рядом. Румус сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, но боль лишь на миг отвлекла от мыслей, рвавших его изнутри. Он понял это слишком поздно. И теперь сожалел о каждом дне, когда не смотрел на нее, когда не замечал ее взгляда, когда думал о выгоде, а не о ней. Он никогда не верил в истинную любовь. Для него существовали страсть, желание, та самая первая девушка, которая достучалась до сердца, но всё это не стоило того, чтобы ломать карьеру. Завтра можно найти другую – и так до бесконечности. В его картине мира истинная любовь – роскошь, которую позволяют себе только слабые или глупцы. Румус считал себя умным. Прагматиком, который видит в людях только то, что можно использовать. Он знал, что Эльза – истинная Дерека. Но для него это лишь знание, которое можно использовать. Дерек как вожак стаи сделает ее любовницей, а Румус, возможно, женится на ней, чтобы ввести в стаю, если она будет упряма. А если ее удастся сломать, он получит награду за приручение дикой лекарки. В его понимании это справедливая плата за его труды: свидания, изучение ее предпочтений, работа с ее возражениями, потраченное на нее время. Сумма набегала большая, но приемлемая. Как это превратилось в продажу человека? Он не понимал или не хотел понимать. Всё было выстроено четко и цинично – ровно до тех пор, пока Игнис не вмешался со своим хорошо продуманным планом. А то, что Дерек пойдет ради Эльзы на сговор с ним, выбивало его из колеи сильнее всего. А теперь он сидел в тюрьме, и будущее его теперь казалось пустым и туманным. Клан рухнул, репутация уничтожена, врагов стало больше, чем друзей. Впереди – только допросы и, возможно, казнь. Но почему-то больше всего сердце колола мысль не о том, что он потерял власть, а о том, что он потерял Ирму. Румус искал слова, которыми мог бы смягчить сердце Ирмы: «Я не хотел продавать Эльзу. Я хотел, чтобы заботился о ее безопасности. Я думал о будущем». Но с каждым повторением он понимал, что лжет сам себе. Она уже изучила драконьи законы и иерархию, знала мир, в котором жила, и не только понимала его, но и умела в нём защищать других. Когда его семья сделала Эльзе то предложение, Ирма задавала правильные вопросы – острые, точные, как лезвие. Она оказалась готова к браку с драконом, с ним, а он – нет. И теперь это уже невозможно. И почему-то именно это причиняло боль сильнее, чем потеря титула. Ирма не та, с которой он должен быть по расчету. Она просто та, с кем он хочет быть. И эта мысль одновременно согревала и отдавала болью в сердце. Румус откинул голову назад, прислонился затылком к холодной стене и прошептал в пустоту: – Ирма. Эхо растворилось в каменных стенах. Через несколько дней стражник пришел к нему, но на этот раз он принес не еду. В руках он нес аккуратный сверток из плотной серой ткани, который положил на пол у решетки. – Тебе передали. От эльфийки, – коротко бросил стражник. Румус поднял глаза. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось чаще. Он не мог дышать, не мог произнести ни слова. – Кто-то еще заботится о тебе, – буркнул стражник и ушел. Румус медленно, почти боязливо, подошел к решетке и поднял сверток. Он оказался мягким и теплым на ощупь. Он развернул ткань. Внутри лежала одежда. Теплая, добротная, сшитая с таким вниманием к деталям, которое могла позволить себе только эльфийская рука. Не драконья, не человеческая – эльфийская. И почти идеального размера. Румус провел пальцами по плотной ткани, по аккуратной строчке. Внутри него что-то дрогнуло. Он поднес ткань к лицу и вдохнул. Запах трав, леса, свободы – запах ее мира, запах Ирмы. В свертке не оказалось записки. Ни слова. Но Румус понял. Она знала, что ему холодно, откуда-то узнала его размер. Ирма не забыла его и сделала это просто так, без просьб и условий. «Привет или прощание? Предложение или отказ?» – Румус не знал. Но с этого момента решил: он выживет, не сдастся и будет бороться за каждый день, за каждый час, за каждый вздох, чтобы выйти из этой камеры и встретиться с ней. Не для того, чтобы просить о чём-то. Просто чтобы увидеть ее глаза, услышать ее голос, почувствовать, что она рядом. Румус надел обновки. Одежда сидела идеально. Теплая, мягкая, как будто сшитая специально для него. И впервые за долгие недели он почувствовал, что может дышать. Что у него есть цель, ради которой стоит жить. Он сел на холодный пол, но теперь холод больше не имел значения. Его мозг, привыкший к интригам и хитросплетениям, снова начал работать. Он просчитывал варианты, искал пути, строил планы. Не для власти. Не для мести. А для того, чтобы однажды выйти отсюда и увидеть ее. Румус позвал стражника. Тот вернулся не сразу, видимо, не привык, что заключенные зовут его по собственной воле. Румус подошел к решетке вплотную, и в полумраке камеры его лицо казалось высеченным из камня. Голос звучал тихо, но каждое слово падало с весом: – Мне нужно передать сообщение принцу Арону. Стражник вздрогнул. Имя принца, жестокого, мстительного, здесь, в тюремных коридорах, звучало как проклятие. Но дело даже не в этом. Арон впал в немилость. Даже в собственной семье. Когда выяснилось, что его магия слаба настолько, что он не мог тягаться даже с середнячками академии, а характер кровожаден и необуздан, от него отвернулись все. Отец перестал смотреть в его сторону. Брат – наследник, открыто называл его позором рода. Деньги, связи, поддержка – всё это иссякло, как вода в пересохшем колодце. Аристократы, которые когда-то искали его общества, теперь брезгливо отводили глаза. Связываться с Ароном боялись. Он стал изгоем в собственном мире – тем, кого вычеркнули из всех списков, кроме одного: списка тех, от кого можно ждать беды. Именно поэтому стражник побледнел. Не от страха перед принцем – от страха перед тем, что может случиться, если он передаст это сообщение. Если кто-то узнает. Если Арон, у которого не осталось ничего, кроме злобы, вдруг получит хоть малейшую надежду. Румус видел этот страх и улыбнулся – хищно, холодно, как зверь, который знает, что жертва уже не вырвется. – Передай ему, – сказал он, и в его голосе не слышалось ни мольбы, ни просьбы. Только выверенная уверенность, – что я сделаю его вторым человеком в Альянсе. Не тенью отца. Не младшим братом, которого стыдятся. Вторым. Тем, с кем будут считаться. Тем, кого будут бояться. Румус выдержал паузу, давая словам осесть в тишине камеры. – Скажи ему, что я знаю, как это сделать. И что мне нужен только один разговор. Стражник смотрел на него, и в его взгляде боролись страх перед принцем и страх перед этим заключённым, который говорил о будущем так, будто оно уже решено. Румус не отводил глаз. И где-то глубоко, под слоем холода и расчета, в нём горело то самое – упрямое, живое, что заставило его когда-то встать между Эльзой и убийцей. Только теперь это пламя направлено в другую сторону. – Передай, – повторил он. И стражник, сам не понимая почему, кивнул.