Глава 19. Опасность и страсть

Зазвонил телефон Германа. Он глянул на дисплей, а потом принял звонок, даже и не подумав выйти из кухни. Хороший знак. Тем самым он продемонстрировал, что не собирается ничего от меня скрывать. Более того, он даже и не подумал прервать свои невинные ласки, взяв телефон другой, свободной рукой.

– Да? – мягко уточнил он. При этом я почти физически чувствовала, как его бархатистый взгляд продолжает гладить меня по лицу. – Привет. Нет, Паша, ты не можешь прийти. Я не один. Да, с ней. Не надо так говорить, Паша. Твоя ревность неуместна. Отныне ты должен относиться к ней, как ко мне.

Кажется, этот загадочный Паша сказал что-то неприятное. На мгновение у Германа изменился взгляд. Я насторожилась. Но почти сразу лицо его вновь стало безмятежным.

– Я же предупреждал, – мягко сказал он. – Ты разочаровал меня. Нет, извинений недостаточно. Ты знаешь, что делать.

После этих слов я снова напряглась. И опять расслабилась, услышав продолжение разговора.

– Готов? Садись и пиши: «Я так больше не буду». Или нет, подожди. Она пусть решит. Так будет справедливо.

Герман положил телефон на стол и поставил его на громкую связь.

– Скажи, что ему написать, – велел он мне. Я немного растерялась. Азаллам о таком не предупреждал. Видимо, Герман снова принял спонтанное решение. Впрочем, особенно опасным оно не выглядит. Попробую просто выполнить то, что у меня просят. Очевидно, требуется сказать фразу, которую парень должен будет несколько раз написать в тетрадке или в блокноте в качестве наказания. Как нерадивый ученик в школе. Впрочем, жалеть я его не собиралась. Очевидно же, что он сказал Герману что-то плохое про меня.

– Пусть будет так: «Я не должен говорить гадостей про девушку друга», – решила я.

– Ты слышал? – уточнил Герман.

– Да, – раздался хриплый голос из динамика.

– Тогда выполняй. Потом покажешь грудь.

И Герман нажал на сброс. А я застыла от страшной догадки.

– Причём тут грудь? – мой голос сорвался. – Он что, на груди писать это будет?

– Да.

– Ручкой?

Герман посмотрел на меня долгим взглядом и очень серьёзно сказал:

– Он посмел обидеть тебя. Ты не должна его жалеть.

Я почувствовала себя так, словно меня ударили под дых. Я поняла. Ну какая, к чёрту, ручка! С их культом шрамов! В лучшем случае речь идёт о тонком лезвии или о чём-то в этом роде. Ох… Я выбрала такую длинную фразу… Меня неожиданно затошнило.

Герман молчал. Он ждал моей реакции. Я вдруг поняла, что сейчас один из тех моментов, которые можно назвать решающими. Он открылся мне, показал себя настоящего, и теперь я должна была отреагировать правильно.

Как там Аз говорил? «Даже если при тебе он будет делать кому-то больно, ты должна будешь демонстрировать, что ты на его стороне».

Наверное, следовало сказать что-то вроде: «Ты прав, твой друг это заслужил», но я попросту не могла себя заставить такое произнести. Понимание того, что я, пусть и не по своей воле, заставила человека причинять себе боль, буквально ошеломило меня.

Герман продолжал смотреть на меня. Я вдруг поняла, что он прекрасно видит мои переживания. Можно ничего не говорить, он всё равно уже получил ответ. Я снова всё испортила. Вряд ли его идеальная женщина повела бы себя именно так. Ведь она должна полностью разделять его чувства. Я всё-таки попыталась взять себя в руки и пролепетала:

– Т-ты прав. Он заслужил… – горло перехватило. – Просто я ни разу не… наказывала…

Внезапно я поняла, что вот-вот разрыдаюсь. А этого делать никак нельзя! Из последних сил я выдавила:

– Прости, мне надо… отлучиться.

К счастью, он не стал меня останавливать. Я вышла из кухни, ощущая, как противно дрожат колени, подхватила в прихожей сумку и пошатываясь двинулась к одной из белых дверей, предположив, что это туалет. Это оказалась ванная, туалет обнаружился рядом. Я вошла туда и закрылась на шпингалет. Не с первой попытки сумела достать шар.

Аз меня уже ждал. Первое, что я увидела, – это его обеспокоенное лицо прямо напротив своего. Вот только в этот раз я и не подумала протестовать.

– Аз… – проговорила, ощущая, что меня трясёт всё сильнее. Зубы глухо клацали. А в следующий момент я оказалась в его объятиях.

– Тише, тише, – жарко зашептал он. – Ничего ты не испортила. Линия почти не изменилась. Если и размылась, то чуть-чуть. Так что сейчас ты вернёшься и всё легко исправишь. Скажешь, что никогда раньше тебе не приходилось бывать в роли судьи, выносящего приговор. Что это непросто и тебя переполняют чувства. Он примет это. Он и не ждал от тебя радости или удовлетворения. Наоборот! Для него этот момент тоже волнительный, он считает, что, осуществляя наказание, как бы очищает человека через боль, делает его лучше. Это не развлечение для него, хотя удовольствие он от этого определённо получает. Ведь в эти моменты он ощущает себя кем-то вроде бога.

Азаллам отстранился. Я выпустила его неохотно, понимая, что меня вот-вот отправят обратно. А ведь я ещё даже и не начала успокаиваться. При мысли, что мне придётся вновь общаться с Германом и держать лицо, хотелось забиться под стол, на котором я в настоящий момент сидела. И фиг меня оттуда выцарапают. Аз ведь не может силой выкинуть меня из шара. А возможность замёрзнуть насмерть сейчас воспринималась не как угроза, а как избавление.

– Ты должна прийти в себя, – как-то глухо сказал он. Внезапно я поняла, что он злится. Неужели его так взбесила моя истерика?

– Я не злюсь, – отрезал демон. – Будь моя воля, я бы сам тебя не отпустил! Понимаешь? Но я бесполезен!

Последнюю фразу он рявкнул так, что я вздрогнула. До меня внезапно дошло, что происходит. Азаллама сводило с ума собственное бессилие. Но ведь за годы заточения он уже должен был привыкнуть к этому чувству. Ни за что не поверю, что демона настолько задели мои переживания. Скорее, он должен злиться из-за того, что, поддавшись эмоциям, я могу завалить задание.

– Если бы я только мог выйти хоть ненадолго! Пусть даже вообще без сил! Просто как человек! Мне хватило бы одной минуты…

– На что? – тупо спросила я.

Его глаза ярко вспыхнули, лицо исказилось. Оскал обнажил удлинённые клыки.

Я отшатнулась так резко, что едва не навернулась со стола.

– Правильно, бойся! – прорычал Аз. Он не стал отходить, а, наоборот, придвинулся очень близко, опёршись руками на стол по обеим сторонам от меня. – Да, кое-что я могу сделать. Посмотри на это лицо… Вот настоящий монстр! А теперь беги отсюда, пока ещё есть шанс всё исправить! Живо!

Не знаю, что происходило в моей голове. Позже я никак не могла обосновать собственную реакцию. То ли за сегодняшний день я перешла какой-то предел, после которого страх уже не оказывал парализующее воздействие. То ли я всё-таки оказалась скрытой извращенкой. То ли последние события изменили меня до неузнаваемости. В общем, вместо того, чтобы как следует испугаться и сбежать в квартиру к более «безопасному» Герману, я подалась вперёд и прижалась губами к губам демона. Да, я начала целовать это дьявольское создание с горящими глазами! В первую секунду Азаллам опешил. Пользуясь этим, я обхватила его руками за шею и опоясала ногами. А в следующее мгновение у него тоже снесло крышу.

Распирающие нас обоих эмоции требовали выхода. И они его нашли. Мы целовались так яростно и исступлённо, что у меня лопнула едва затянувшаяся губа. Кроме того, кажется, Аз зацепил её клыками. Однако боль только подхлестнула меня. Она влилась в острое, болезненное наслаждение, выжигающее изнутри, и как будто дополнила его. Мы забыли обо всём: об ожидающем Германе, об угрожающей мне опасности, о том, что нужно было срочно вернуться. Аз буквально размазал меня по себе, сжимая так крепко, что невозможно было вдохнуть. И всё равно мне было мало. Меня трясло от желания почувствовать его обнажённой кожей. Даже в одежде ощущения были настолько яркие и обжигающие, что казалось, будто я горю изнутри. Наверное, Аз чувствовал то же самое, так как он на мгновение отстранился, сгрёб руками мою блузку, да так и застыл. «Рви уже!», – чуть не крикнула я, но меня отрезвило выражение его лица. И его окровавленные губы. Судя по его взгляду, мои выглядели ещё хуже. Я почувствовала, как по подбородку стекает кровь. А потом включился мозг, и до меня дошло, что шанс вернуться вовремя упущен. Однако испугаться я не успела.

– Не упущен! – вдруг рявкнул Аз, к чему-то словно бы прислушиваясь. – Наоборот! Возвращайся прямо сейчас и сразу открывай дверь!

– Но что мне ска…

– Нет! Не время! Давай!

Он приказал мне с такой силой и убеждённостью, что я не смогла ослушаться, хоть всё во мне и протестовало.

– Лика! Открой немедленно! – услышала я злой голос Германа, как только перед глазами рассеялась темнота. Очевидно, он давно уже там стоял и пытался до меня достучаться. Почти не соображая, что делаю, я распахнула дверь. И застыла, осознав, как выгляжу. Герман тоже застыл, пристально рассматривая помятую и взлохмаченную меня. Его взгляд остановился на губах. Я впала в ступор. Как это всё ему объяснить? Почему Аз заставил меня вернуться? Кажется, он был уверен, что я найду нужные слова. Но он ошибся. В голове было пусто. Ни одной здравой мысли.

Лицо Германа как-то неуловимо изменилось. Неужели конец? Как глупо всё получилось…

Он медленно поднял руку и провёл пальцами по подбородку, размазывая кровь. А потом вдруг… улыбнулся. Я опешила. Что происходит?

– Ты причинила себе боль, – словно не веря в то, что говорит, благоговейно произнёс он. – Ты наказала себя болью за вынесенный приговор… Я делал также. Ты ведь помнишь мои шрамы? Они появились не просто так. Только прочувствовав все оттенки боли, я получил право с её помощью очищать других. Ты такая же. Я вижу, что ты не до конца понимаешь, почему поступила именно так. Но интуитивно ты выбрала правильное решение. О, малышка, как же мы похожи…

Он шагнул ко мне и легко поцеловал в окровавленные губы. Отстранился, но тут же застонал, и поцеловал ещё раз, уже чуть сильнее. Я с трудом сдержалась, чтобы не отпрянуть. Во-первых, было больно. И теперь эта боль вовсе не воспринималась, как что-то несущественное. Во-вторых, после безумного всплеска страсти, который был в шаре, влажные поцелуи Германа вызвали внезапный приступ отвращения. А ещё я почувствовала злость. Как будто Герман посягнул на чужое. Зато эта злость привела меня в чувство и заставила собраться. Я осознала, что в очередной раз ходила по краю и чудом избежала опасности.

Понятно теперь, почему Азаллам настаивал на немедленном возвращении. Я должна была впасть в ступор и дать Герману шанс самому найти правильное объяснение. Любые мои слова могли всё испортить. Да и вряд ли я смогла бы убедительно сыграть роль, если бы попыталась объяснить, почему прокусила себе губы. На неосознанное стремление причинить себе боль это тянет, но на сознательное, пожалуй, нет.

Внезапно я вспомнила, что не убрала в сумку шар. Он остался лежать на бачке. К счастью, Герман был поглощён рассматриванием моего лица и не обращал внимания на окружающую обстановку. Я встала так, чтобы загородить обиталище Азаллама и прошептала:

– Мне надо привести себя в порядок.

– Жду тебя на кухне, – выдохнул Герман, обжигая взглядом. Потом погладил меня напоследок по щеке и удалился.

Я сунула шар в сумку, вышла с ней из туалета и зашла в ванную. Из зеркала на меня смотрела типичная психопатка. Взлохмаченная, бледная, с расширенными зрачками. Интересно, как Герман объяснил себе моё встрёпанное состояние? Решил, что я металась по туалету, одновременно пытаясь выдрать себе волосы и в мясо изгрызая губы? Впрочем, в любом случае, вряд ли даже ему с его нестандартным взглядом на мир пришло бы в голову, что в его туалете меня активно тискал посторонний мужик.

Кстати, губы действительно выглядели жутко. Чтобы привести их в такое состояние, мало было просто прикусить. Надо было приложить к этому старания. Или исступлённо целоваться с кем-то клыкастым, как в последний раз в жизни. Второе Герман предположить никак не мог, поэтому решил, что я целенаправленно причиняла себе боль. Да уж, психически нормальная девушка делать бы так точно не стала.

Я привела себя в порядок, расчесала волосы, шипя, аккуратно промыла губы, а потом вернулась в кухню. Герман к тому моменту достал перекись водорода, ватку и сам обработал мне ранки. Было очень больно. Однако я даже не пискнула, как-то интуитивно чувствуя, что должна принимать боль с достоинством.

Потом мы пошли в комнату и устроились на диване. Герман не предпринимал никаких попыток меня совратить. Это значило, что я добилась своей цели. Аз говорил: «Если ты всё сделаешь правильно, то ваша будущая физическая близость станет для него чем-то возвышенным. Слиянием душ. Он не захочет торопиться с этим. Сначала он захочет познакомить тебя с настоящим Германом». Так и получилось. Мы сидели рядом, как благовоспитанная семейная пара, он держал меня за руку и рассказывал о себе. Открыто, без утайки. Правда, почти всё, что он рассказал, я уже знала от Азаллама. Новой была разве что информация о родителях. Хотя, конечно, подробностей я так и не дождалась. Говорил он о них неохотно, из чего я сделала вывод, что на эту тему вопросов лучше не задавать. Герман лишь вскользь упомянул, что они считали его ненормальным и активно пытались подогнать под «свои идиотские стандарты». Поэтому он съехал от них сразу после окончания школы и с тех пор ни разу не видел. Сначала жил у дяди, потом устроился на работу и снял свою квартиру. Кстати, единственное, о чём не рассказал мне Герман, – это о том, что его дядей является мой бывший отчим.

Беседовали мы долго. В моих интересах было сделать так, чтобы разговор затянулся. Поэтому я внимательно слушала и задавала наводящие вопросы, на которые он охотно и подробно отвечал.

А вечером, когда я уже вовсю думала, как намекнуть Герману на то, что мне пора, позвонила мама. Она сказала, что они с Арсением едут домой и спрашивала, купить ли мне что-нибудь вкусного в магазине. Узнав, что я не дома, она предложила заехать за мной. Кинув извиняющийся взгляд на Германа, я продиктовала ей адрес. На самом-то деле я вполне могла отказаться и сказать, что буду позже. Но не стала. Моя задача на сегодня была выполнена и перевыполнена. Пусть лучше Герман думает, что мама в приказном тоне велела мне собираться.

– Тебе пора? – с сожалением уточнил он после того, как я отключилась.

– Да. Кажется, мама хочет что-то со мной обсудить, – я не врала, ведь мама наверняка припомнит мне злосчастную бутылку коньяка. – Правда, не представляю, как ей объяснить свои израненные губы.

– Скажи, что мы слегка увлеклись поцелуями, – хмыкнул он. До меня не сразу дошло, что Герман шутит. Эх, знал бы он, как близка его шутка к правде!

– Не уверена, что это её успокоит, – улыбнулась я в ответ.

Мы вместе вышли в прихожую. Герман помог мне обуться и лично застегнул пуховик. Потом нежно поцеловал в губы и напомнил:

– Увидимся завтра. Я позвоню.

– Конечно, буду ждать, – послушно отозвалась я, подумав: «Завтра я, наконец, от тебя отделаюсь!».

С каким же облегчением я покинула квартиру! Мама с Арсением подъехали не сразу, и я некоторое время просто стояла, с наслаждением вдыхая воздух свободы. Поверить не могу, что у меня всё получилось!