Глава 21. Нож, Паша!

В этот раз я проснулась по будильнику. Потому что мне нужно было оказаться в определённое время в определённом месте. Секундой раньше или позже – и всё, провал. Поэтому я поставила несколько будильников на всякий случай. Но проснулась сразу, как только прозвонил первый.

Наша с Германом встреча была назначена на вторую половину дня. Мы договорились предварительно созвониться. Однако я не собиралась дожидаться звонка. Я точно знала, что наша встреча состоится гораздо раньше. И Герман не будет этого ожидать.

На улице было холодно, но солнечно. Я быстро шагала по проспекту, вообще не чувствуя температуры. Внешне мне удавалось сохранять спокойный и даже отрешённый вид, но внутри… Казалось, мандраж охватил каждую клеточку тела. Нет, я не волновалась. Я чувствовала себя пропущенной через мясорубку эмоций. Накануне меня, конечно, штырило не по-детски, но сейчас осталась лишь неприятная зудящая дрожь, больше похожая на помехи в телевизоре.

Герман стоял неподалеку от своего театра в окружении друзей. Меня он пока не видел. Я на секунду остановилась, глубоко вдохнула морозный воздух, а потом почесала вперёд, сделав вид, что ничего вокруг не замечаю.

Окрика не было долго. Я уже начала переживать, что меня не заметили, но тут раздался чуть удивлённый возглас Германа:

– Лика!

Я обернулась. И наткнулась на взгляды. Даже нет, не так. На Взгляды.

Недоумённые, ревнивые, ненавидящие.

Они препарировали меня, как студенты-медики лягушку.

Они раскладывали меня на молекулы и собирали снова. Они пытались понять, что же во мне такого особенного.

И не понимали.

Они искали во мне то, из-за чего Герман, их Герман, признал меня равной себе.

И не находили.

Особенно отличался один из парней. Достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы понять – фанатик. В этих глазах не было ни капли разума. Скорее всего, к Герману он попал уже безумцем. И спутанное извращённое сознание, больше похожее на клок грязной ваты, легко позволило себя перестроить. В лице Германа оно нашло якорь, которым хоть как-то зацепилось за реальность. Якорь и единственный смысл никчёмной жизни.

Об этом говорили шрамы на лице и руках. Я видела только часть их, но была уверена, что они густо покрывают тело. И готова поклясться: он гордился ими.

Об этом говорила поза. Он выглядел, как пёс перед броском, готовый защищать хозяина до последнего.

Может быть, он был первым? Первой жертвой Германа?

Иначе почему он выглядит так, словно имеет больше прав, чем остальные?

И кстати, забегая вперёд, скажу – именно у него первого сорвало тормоза.

Вообще, Аз объяснял мне, что творится в голове у этих бедняг. Герман – гений и психопат – действительно собирал вокруг себя секту.

Он подбирал в своё окружение людей с неустойчивым или откровенно расшатанным сознанием. И постепенно перестраивал его, находя в этом процессе особое удовольствие. Гений и психопат. Самое опасное сочетание. Он буквально чуял тех, кто слаб духом. Мог распознать их с первого взгляда.

Он играл чужими разумами и в эти моменты чувствовал себя богом.

Невероятно? А вот и нет.

Я вспомнила давнюю новость, страшную и нелепую. Реальную новость, слыша которую люди обычно смеялись и недоумевали. Была раскрыта секта бога Кузи. Само звучание вызывает нервный смех. Проблема в том, что это не шутка. Один человек собрал вокруг себя последователей. Людей, у которых не было своего якоря. И он дал им этот якорь.

Мало ли таких сект? Полно. Историй в интернете просто море. Читаешь и диву даёшься, что всё это может происходить в наше прогрессивное время.

Так я думала, когда слушала Аза. А ещё думала о том, что когда-то, возможно, мы услышим про секту бога Германа. Разросшуюся, а не такую, как сейчас.

– Что ты тут делаешь, Лика? – спросил Герман и улыбнулся. С нежностью. В этот момент его ангельское лицо стало по-настоящему просветлённым.

Он подарил мне взгляд, которого никогда не доставалось его немногочисленным пока последователям, стоящим рядом. И никогда не достанется.

Они это понимали.

Их бог смотрел на меня так, как они смотрят на него.

И результатом стала слепая ярость.

Герман, поглощённый созерцанием моего лица, заметил это слишком поздно.

А именно тогда, когда его покрытый шрамами безумный пёс бросился вперёд.

– Паша! – предупреждающе рявкнул Герман. Но у того уже сорвало тормоза.

Он подскочил ко мне.

Если бы я рванулась прочь или хотя бы отступила назад, он бы кинулся.

А так… Я была готова. Я даже не отпрянула. Стояла и смотрела.

Однажды, когда я гостила у бабушки в деревне, на меня с лаем бросились собаки. Их было три. Бежать было некуда. В голове тогда вспыхнуло воспоминание. Кто-то говорил мне, что собаки обычно не нападают, пока смотришь. Человеческий взгляд имеет силу, которой они не могут противостоять. Правда или нет? Не знаю. Самое главное, что это сработало.

Я остановилась и начала смотреть. Они пытались обойти меня, но я пятилась, не выпуская их из поля зрения. И они не напали. Они стояли напротив и чего-то ждали. Наш молчаливый поединок длился добрых пять минут. А потом, к счастью, появились их хозяева и отогнали их.

Так и в этот раз. Я смотрела в упор. И пёс в человеческом обличье затормозил прямо передо мной. Лицом к лицу. Я испугалась бы его раньше. До того, как увидела красноглазого Аза. До того, как побывала в гостях у Германа, где ходила по самому краю. Но сейчас я даже не дрогнула. Только отстранённо подумала, что притуплённые эмоции иногда бывают очень кстати.

Я обратила внимание, что рванувший было к нам Герман вдруг замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он видел, что я не боялась. И решил, что я, возможно, хочу поиграть с его собачкой. Ведь я такая же, как он.

Паша стоял напротив, но почему-то не мог кинуться. Его сбивала с толку моя реакция.

Возможно, у него скользнул на границе воспалённого сознания призрак мысли, что я действительно могу быть особенной.

Но он не мог, не хотел с этим соглашаться.

И поэтому сделал то, что делают собаки, когда хотят набраться решимости для броска. Затявкал.

– Она обычная! Она же совершенно обычная! Ты говорил – она невероятная… А она… – он брезгливо скорчился: – Никакая! Ты ошибаешься! Она – не та самая! Она – просто человек! Обычная, грязная, блудливая девка!

Он обращался к Герману, но орал всё это мне в лицо. До меня долетала его слюна.

Внезапно он замолчал.

А потом глухо сказал, опуская глаза:

– Я докажу тебе.

В этот момент Герман насторожился. Он снова кинулся вперёд. И вовремя. Ведь Паша достал нож. У меня не было ни малейших сомнений, что он пустит его в ход.

Кто-то из прохожих, привлечённых шумом, взвизгнул.

Герман не стал отталкивать Пашу или выбивать нож из его рук. Он просто загородил меня собой. Что интересно, вся остальная свора так стояла на прежнем месте. Они не вмешивались. Но я почему-то не сомневалась, что они были на стороне Паши. Их ненависть ко мне чувствовалась даже на расстоянии.

Герман поднял руку раскрытой ладонью вверх и тихо сказал:

– Нож, Паша.

Тот испуганно уставился на него. Безумие таяло в его глазах.

– Нож, Паша, – повторил Герман. В его голосе скользнуло нетерпение.

Парень вздрогнул всем телом и поспешно положил на ладонь нож.

– Прости, – почти прошептал он.

– Вернись к ребятам. Идите в театр и ждите, – почти без выражения распорядился Герман. На секунду мне стало страшно. Паша снова вздрогнул, послушно развернулся и отправился к замершей поодаль компании. Очевидно, он передал им приказ хозяина, так как через мгновение все они потянулись к театру и исчезли за дверями.

Герман спрятал нож, потом очаровательно улыбнулся замершим неподалёку немногочисленным зрителям, подошёл к ним, сказал пару слов и указал на вывеску авторского театра, потом на меня. Я тоже улыбнулась, махнула им рукой и изобразила поклон, как артистка на сцене. Реакция была удивительная. Кто-то из них закивал, кто-то с облегчением рассмеялся. На этом дело не закончилось. Герман достал из кармана несколько цветных флаеров и раздал им. Люди, улыбаясь, начали расходиться, а он вернулся ко мне.

– Ты убедил их, что это часть представления? – уточнила я.

– Да, – кивнул он, скидывая маску. Преображение было невероятным. Я вдруг поняла, что под улыбкой он скрывал ужас. Никогда не видела его таким. Даже у меня дрогнуло сердце. Герман выглядел так, словно это он только что чудом избежал смерти.

– И они поверили? – Хотя чему удивляться? Обаятельный Герман может убедить кого угодно в чём угодно.

– Поверили. У нас тут время от времени проводятся импровизации для публики перед театром. А ещё я им дал пригласительные на ближайшее представление. Там как раз есть пара сцен с бутафорским ножом. В общем, волноваться не о чём.

– Понятно.

Мы помолчали. А потом Герман с какой-то даже робостью, которая так дико смотрелась на его лице, заглянул мне в глаза.

– Я мог тебя потерять, – сказал он. – Паша бы не остановился. Прости, что допустил это. Я засмотрелся на тебя и не сразу понял, как далеко он готов зайти.

– Ты так за меня испугался? – спросила я и, повинуясь наитию, кончиками пальцев погладила его лицо. Он вздрогнул. А потом сгрёб мою руку и выдохнул:

– Не то слово. Я вдруг представил, что тебя не будет. Вообще. Никогда в жизни мне не было так страшно, малышка.

Я промолчала. Сейчас очень важно было не сбить всё неловким словом или неуместной реакцией. Герман должен был до конца прочувствовать этот свой страх. Иначе я не смогу аккуратно подвести его к нужному выводу.

Внезапно он так сильно сжал мою руку, что я едва не завопила.

– Я разберусь с ними, – горячо заговорил он. – Если захочешь – они исчезнут. Я разорву их на кусочки… Сделаю всё, что скажешь… Нам никто не нужен, ведь так?

– Ты не сможешь по-другому, – мягко прервала я. – Всё в порядке, я выдержу.

Он замолчал. Наверное, скажи ему это кто-то другой, он начал бы спорить. Но не со мной.

Аз был прав.

Прямо сейчас Герман видел во мне величайшую ценность, смысл жизни, часть себя самого, потерять которую просто смерти подобно.

И всё, сказанное мной в этот момент, обладало невероятным весом и воспринималось, как истина в последней инстанции. Кроме того, я ведь не врала. Он действительно не сможет по-другому. Даже если он избавится от этих своих последователей (не хочу даже думать, каким образом!), заведутся новые. Как иначе он сможет ощущать себя богом?

И Герман не мог этого не понимать. Поэтому он покорно кивнул и ответил:

– Не смогу. Ты права. И ты в любом случае пострадаешь. Рядом со мной ты пострадаешь! Значит… я опасен для тебя.

– Уверена, ты меня спасёшь. Как всегда, – искренне сказала я. Ведь он и в самом деле постоянно меня спасал. И делал бы это в дальнейшем. По крайней мере, до тех пор, пока верил в то, что я – та самая идеальная женщина, ради которой он готов на всё.

В этот раз Герман молчал очень долго. Я почти не дышала. А потом он посмотрел на меня с отчаянной решительностью и сказал:

– Да. Я спасу тебя прямо сейчас. От себя.

Звучало так, словно он собирается покончить с собой. Веско и обречённо.

– Герман… – прошептала я.

– Да, малышка. Это единственный выход. Я просто уйду из твоей жизни. А им скажу, что ошибся и что ты – не та самая. Тогда они тебя не тронут. Им нужен только я.

– Но…

– Тихо, – он снова стремительно обретал уверенность. А точнее, просто привычно накидывал маску. – Дай я ещё раз на тебя посмотрю.

Он взял моё лицо в ладони. Смотрел при этом так, словно впитывал, вбирал в себя мой образ, чтобы навсегда сохранить его в памяти.

Честно говоря, я невольно поддалась моменту. Почувствовала грусть и даже что-то вроде благодарности. Вряд ли когда-либо Герман делал подобное самопожертвование.

– Ничего не говори. Просто слушай. Тебе придётся держаться от меня подальше. Я знаю, ты не согласна. Но подумай вот о чём: если с тобой что-то случится, мне будет очень больно. Нет, не так. Я превращусь в настоящее чудовище. Поэтому ты должна сберечь себя любой ценой. Сделаешь это для меня?

Я медленно кивнула, не отводя взгляда.

– Хорошо, – с облегчением выдохнул он. – Прощай, малышка. И помни о том, что ты мне сейчас обещала.

Он легко поцеловал меня в губы, развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл в сторону театра.

Я смотрела ему вслед и понимала: вот теперь точно всё кончено.