Глава 20

Труднее всего найти занятие, способное успокоить.

Пролистываю мысленно все, что знаю о Кирилле. Каждый факт, связанный с соседом, рассказан им самим же, а, значит, эти сведения нельзя принимать за истину. Как и с Иваном…

С какой целью мужчина так настойчиво набивается мне в друзья?

Я не верю, что нравлюсь соседу так, как он это демонстрирует.

Что может его привлечь — мое безумство? Если только в качестве экзотики.

Я вспоминаю сегодняшний визит, поведение соседа. Он появился сразу, стоило только Доронину уйти. Следил? Все эти поводы извиниться не больше, чем уловка. Чтобы пробраться в квартиру? И что ему тут нужно?

Закрываю глаза, восстанавливая хронологию событий. В прошлый раз, когда на кухне появились бабочки, Кирилл… Нет, он пришел позже. Тогда я так и не выяснила, кто проник сюда — и то, откуда у Ивана в бардачке машины появилась бабочка Морфо дидиус. Вот уж у кого больше всего шансов подбросить мне неожиданный сюрприз…

Мне отчаянно хочется, чтобы сейчас рядом оказался Доронин. Достаточно взглянуть на него, коснуться, дать нервам успокоиться.

Смотрю на время, хотя и без этого точно знаю, что его нет два часа тринадцать минут. Долго, бесконечно долго.

В комнате провожу рукой по обоям, ощущая рельеф выбитого на бумаге узора. Подцепляю ногтями в том месте, где они уже сами отходят от стены. Бумажная полоска поддается легко, и в следующее мгновение я изо всей силы дергаю на себя полотно.

Обои рвутся, разрывая тишину квартиры неровными звуками, оголяя серую бетонную стену с остатками штукатурки. Мне кажется, будто я освежевываю шкуру животного с золотистой кожей и бледным диковинным рисунком. Сдираю скальп, бросая себе под ноги. Бумага складывается неровным зигзагом, испуская последний вздох.

Белые крошки разлетаются брызгами в разные стороны, оседая на полу, диване, шкафу. Занятие так увлекает меня, что я не останавливаюсь, пока вся комната не оказывается погребенной под сорванными обоями. Обнаженные стены сливаются с диваном в один тон, пространство становится гулким и холодным, а я начинаю мерзнуть.

«Ну ты вообще!»

«Обои новые не купили же еще!»

«Психанула!»

– Отстаньте от меня, — я приношу мусорные пакеты, начиная запихивать в них мусор, несколько раз чихая от летающей по комнате пыли.

Несмотря на творящийся вокруг хаос, я понимаю, что отвлекаюсь от тревожащих меня мыслей.

Серая пыль, покрывающая зал, делает его бесцветным и неживым. Я провожу мокрой тряпкой по ней, возвращая миру яркость. Мрачного в моей жизни и так слишком много.

Слишком.

Через двадцать семь минут возле двери выстраиваются в ряд несколько мусорных мешков, набитых под завязку. Я вытираю со лба испарину, выпрямляясь и разминая спину.

Переодеваюсь, чтобы выйти на улицу, завязываю кроссовки и разом пытаюсь унести весь мусор.

Теперь, спускаясь вниз, мимо квартиры Кирилла, я стараюсь производить как можно меньше шума. Ощущаю себя, по меньшей мере, шпионом, злюсь, но все равно крадусь.

На улице набираю полные легкие воздуха. Свежесть после дождя ударяет в голову, и я пошатываюсь, делая шаг. Тащу мешки на помойку, всматриваюсь в темные окна Ваниной квартиры и решаю, что не хочу назад. Не всегда, именно сейчас, без Доронина.

Натягиваю на голову капюшон и иду без конечной цели.

Захожу в магазин, покупаю целый пакет сладкого — леденцы, конфеты, жвачки, кока-колу. На кассе ко всему сверху добавляется еще пачка сигарет.

Устраиваюсь на сырой лавке, по очереди разбирая покупки, раскладывая их у себя на коленях. В больнице отчаянно хочется сладостей, и теперь я пригоршнями засыпаю в рот цветное драже, компенсируя все, чего была лишена долгое время. В кармане вибрирует телефон, торопливо достаю его, но приходит пустое сообщение с незнакомого номера. На пару секунд становится страшно, но я справляюсь.

Кто-то просто ошибся.

Достаю шоколадное яйцо, разламывая напополам. На яркой обложке изображена принцесса в розовой одежде с крыльями феи. Раскрываю оранжевый «желток», извлекая из него завернутую в бумагу игрушку. В ладонь мне падает маленькая фигурка с неестественной улыбкой на лице. Голубое платье, а на спине – синие крылья, как у бабочки Морфо дидиус.

Я вскакиваю, роняя игрушку в лужу возле лавки. Крылья скрываются под грязной водой, лишь улыбающееся миниатюрное лицо торчит над поверхностью, будто довольное всем вокруг.

Пячусь назад, не отрывая взора от лужи, пока куколка не превращается в светлое, почти неразличимое пятно, лишь после этого я разворачиваюсь и почти бегу, не разбирая дороги.

Я останавливаюсь лишь тогда, когда впереди оказывается огромный торговый центр. На разноцветных вывесках, рекламирующих магазины внутри, нахожу книжный, и бреду туда, ощущая, как сквозь намокшие кроссовки пробирается вода.

Поднимаюсь по эскалатору на второй этаж, крутя головой. Сверху, с самого потолка свисают огромные цветные зонты — красные, желтые, синие, зеленые, а между ними — цепочки из серебряной фольги, имитирующие блестящий дождь. Как завороженная, гляжу на них, спотыкаясь, когда заканчивается лента эскалатора.

Огромный книжный магазин забит покупателями. Я протискиваюсь сквозь толпу, не понимая, чем вызван подобный ажиотаж, но потом вижу, как в дальнем конце зала выступает девушка, презентующая свою книгу. Раздумываю, не остановиться ли, чтобы послушать, о чем идет речь, но тут же теряю всякое внимание, обнаруживая то, что ищу.

Огромная цветная книга с пестрыми иллюстрациями, на светлой обложке – бабочка с прозрачными зелеными крыльями, окаймленными темной полоской. Я подхожу ближе и задерживаю дыхание, когда беру в руки яркое издание. Даже в напечатанном виде насекомые кажутся мне отвратительными и неприятными, но я все равно иду на кассу, держа книгу в вытянутых руках.

Когда она оказывается в пакете, мне словно становится легче дышать.

Выхожу на улицу и закуриваю, прячась в тени торгового центра, нарочно выбирая угол, где меньше всего людей. Стряхиваю пепел в урну, размышляя, успею ли вернуться домой до того, как туда приедет Иван, или лучше подождать его?

Пустая серая квартира страшит.

– Привет, — раздается шепот над самым ухом, а тяжелая рука закрывает мне рот. Я вздрагиваю, роняя на грязный асфальт покупку и боясь пошевелиться. Сердце неистово бьется, молотясь об ребра, и я понимаю, что еще немного — и упаду. — Соскучилась, мотылек?

Механический голос человека с кладбища заставляет дрожать. Я так плотно прижата к его телу, что ощущая неистовый жар, точно прислоняюсь к печи, а не живому человеку. Ноги становятся похожими на кисель: чтобы не свалиться, мне приходится опираться на него.

От ужаса цепенеет тело; я не вырываюсь, только трясусь, не позволяя себе думать. «Лишь бы выжить, лишь бы выжить». Испуганные шептуны молчат, привычно не подавая признаков жизни.

– Успела подружиться с полицейским? Знаешь ли ты, чем он живет, чем дышит? А его брат? Почему Петр ушел из полиции и стал адвокатом? Не знаешь, мотылек, ты ничего не знаешь. Летишь и думаешь, что на свет, но это — огонь. Который уже сжег не одну душу, и может сжечь и тебя. Убийства не кончатся, присматривайся к тем, кто тянет руку помощи, - вдруг он не спасает, а пытается утопить? И те, кто преследует по пятам — что ты знаешь о своих невидимых тенях? Глупая, слепая бабочка.

Я вслушиваюсь в его ровный, монотонный голос, вдруг ощущая, что умираю.

Есть звук — и он исходит от человека, стоящего сзади. Есть тело, моя оболочка — пустая, безжизненная, без души. Еще не мертвая, но уже не живая.

И кажется, будто меня затягивает болото — в самую гущу, ниже и ниже, туда, где нет воздуха, где нет просвета и надежды.

И ощущая, что еще немного, и обратно пути не найти, я вдруг издаю громкий, нечеловеческий вопль, полный отчаяния и боли.

Только в этот момент я понимаю, что свободна, что меня больше никто не держит. Падаю на колени, утыкаясь лбом в грязный асфальт, и рыдаю. Слова, сказанные незнакомцем, по-прежнему эхом отзываются в голове, но его уже давно нет рядом.

«Нам удалось спастись?»

«Он убийца или нет?»

«Когда это все кончится?»

Голоса взрываются, перебивая друг друга, пересказывая услышанные от маньяка фразы, накрепко вбивая их в голову.

Я срываю связки, кашляя, и на негнущихся ногах, поднимаюсь, опираясь о стенку. Поднимаю пакет, в котором лежит книга, и слышу топот ног. Передо мной возникает высокий мужчина, и я уже готова снова кричать, когда понимаю, кто это.

– Аня? — навстречу мне делает шаг Толик, но вместо облегчения снова накатывает страх.

Что я знаю о своей невидимой тени?

– Откуда ты здесь? — звук проходится наждаком по горлу. Я все еще ощущаю чужие руки, обтянутые перчатками, на губах. По-прежнему трясет.

Толик двигается в мою сторону, но я отхожу назад, поскальзываясь, но не падая. Он замирает в нерешительности, видимо, не зная, как подступиться.

Я не могу перебороть чувство страха, вызванное словами Человека с кладбища. Внезапное появление полицейского лишь усиливает градус напряжения.

– Я следил за тобой, а потом потерял. Что случилось? Ты кого-то видела?

Медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться. Я же знаю, что Толик — мой «хвост», так в чем же дело?

Он шагает ко мне осторожно, словно боится спугнуть неосторожным движением. Для него я — непредсказуемая дурочка, и все мое поведение сейчас лишь подтверждает его ожидания. В ином случае я старалась бы вести себя не как загнанный зверь, но сегодня не выходит иначе.

– Он был здесь, — шепчу я и тут же повторяю громче, — был здесь. Только что.

– Твою мать, — Толик матерится и бросается ко мне, запоздало пытаясь отыскать невидимку. За спиной — запасной выход из торгового центра. Мужчина дергает дверь, но она не поддается, а я не понимаю, каким образом незнакомец смог подобраться ко мне незаметно и так же — исчезнуть.

– Камеры? — вдруг озаряет меня, но Толик уже звонит по телефону, связываясь с коллегами.

– Ты рассмотрела его? — спрашивает в промежутке между звонками, но я отрицательно мотаю головой:

– Он подошел со спины.

– Что этот придурок тебе говорил?

Я щурюсь, оценивая, стоит ли выдавать правду человеку, стоящему напротив. Добродушное, простое лицо; темно-русые, давно не стриженные волосы, карие, теплые глаза.

В прошлый раз эта внешность уже смогла расположить к себе; но стоит ли доверять ему, основываясь лишь на сочувствующем, понимающем взгляде?

Нет.

– Он называл меня глупой бабочкой. Спрашивал, соскучилась ли я. Обещал, что убийства не кончатся.

Полицейский снова ругается, уточняя:

– И все?

– Да, — киваю я. Толик смотрит долго, будто дает шанс исправиться, но я упорно молчу.

– Понятно. Сейчас приедет Ваня, пошли пока в машину.

Он оставляет меня одну в автомобиле, — неприметной иномарке темного цвета, припаркованной в дальнем конце большой парковки у развлекательного комплекса, а сам исчезает. Я приоткрываю окошко. В салоне пахнет освежителем, висящим на зеркальце. Сильный хвойный аромат «елочки» вползает в ноздри, скользит по горлу, и я кашляю.

Мне чудится, будто маньяк все еще поблизости.

Кручу головой, с опаской оглядываясь по сторонам, и мысленно тороплю Ваню. Я не чувствую себя защищенной, — он подкрался ко мне средь бела дня, возле оживленного торгового центра, где повсюду установлены камеры и ходят люди.

Как наши пути пересеклись? Я не хочу верить, но склоняюсь к мысли, что Человек с кладбища шел по моим следам. Так же, как и Толик — улыбчивый полицейский, которому удается упустить меня всякий раз, как рядом оказывается он.

Холодными пальцами массирую виски, отгоняя головную боль, но она лишь нарастает. Думать становится все тяжелее, и, в конце концов, я откидываюсь на сиденье, наблюдая, как капли дождя стекают по лобовому стеклу: сначала медленно, а потом — летя под откос с невероятной скоростью.

Я ощущаю себя примерно так же.

Через тринадцать минут Толик возвращается, усаживаясь на водительское место.

Крутит зубочистку во рту, барабанит по рулю. Я искоса наблюдаю за ним, сжимая губы.

«Спроси его»

«Ты же не успокоишься»

«Мы поймем, если наврет»

Слушаю голоса и соглашаюсь с ними.

– Иван скоро приедет? — начинаю издали, словно готовлюсь к прыжку. Кажется, теперь я охотник, а жертва сидит рядом, еще не подозревая о моих планах.

– Уже должен, — Толик бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, не меняя позы. Он все еще волнуется, и я пытаюсь понять причину. Точнее, какая из них заставляет нервничать его сильнее.

– Как ты потерял меня тогда, у погоста?

Полицейский застывает на короткое мгновение, теряется. Рука замирает вначале движения. Куда он тянул ее?

«Спроси, что у него с головой», — четвертый шептун появляется неожиданно, и в первую секунду я теряюсь, слыша его интонации. Точнее, ее.

Ведь все, что связано с ее появлением, так или иначе, относится к маньяку.

Мне снова кажется, что он рядом, что чужой, цепкий взгляд рыскает по моему телу, застывая на затылке. Передергиваю плечами, скидывая напряжение.

– Ты свернула в подворотню и как сквозь землю провалилась.

Он не смотрит на меня. Хваленный оперативник Ивана избегает зрительного контакта — такой ли уж Толик профи?

– Толя, — зову очень тихо, почти ласково, — что с твоей головой?

Полицейский медленно поворачивается. Бесстрастная маска, — взял себя в руки, но я вижу, что лицо бледнее шеи в вороте голубой рубашки.

– В смысле? — он переспрашивает, хмурясь, но я не верю чужому спектаклю. Неубедительно.

Голоса не врут.

В отличие от людей.

– Голова. Кладбище. Я уже знаю, — пытаюсь сделать вид, что мне известно куда больше, чем на деле, и попадаю в цель.

– Я…

Темная тень появляется за спиной Толика, не давая ему закончить фразу. Мы одновременно вздрагиваем от неожиданности, когда Иван резко распахивает дверцу и садится назад.

– Мне тоже расскажи, — в голосе сталь и власть. Я вытираю влажные ладони о колени, с испугом наблюдая за Дорониным.

Он кажется огромным по сравнению с пространством автомобиля, заполняющим все вокруг. Даже дышать становится тяжелее — настолько Иван сейчас велик в своем негодовании.

Суровые складки прорезают лицо прямыми линиями, во взгляде читается еле сдерживаемый гнев.

– Или ты, — он поворачивается ко мне, и я возвращаюсь в прежнее положение, отворачиваясь от него. Смотрю перед собой, отвечая:

– Это не мое дело. Своих сотрудников допрашивай без меня.

– Толик…

– Он ударил меня по голове, — перебивает начальника полицейский. Выпаливает, не переводя дыхания, чтобы признаться быстрее, — и я потерял сознание. Ненадолго, минут на десять, но Аню уже не нашел. После этого сразу позвонил тебе, Иван.

– Ах**но, — не выдерживает Доронин. – Б***ть, ты о чем вообще думал? — он орет, выпуская пар, и мне кажется, что Ваня сейчас схватит Толика и выбьет из него дух, расшибет голову о приборную панель. — Ты с работы вылететь хочешь? А ну, вылезай, — и мужчина выходит из машины, со всей дури хлопая дверью. Толик следует за ним нехотя, отходя на три-четыре шага в сторону от автомобиля. Я все равно слышу их разговор, хотя Иван уже пытается сдержаться, не переходя на повышенные тона, но ему это почти не удается.

Я сползаю еще ниже по сиденью, вслушиваясь и всматриваясь, пытаясь разглядеть что-то еще за их беседой.

Не слова, — эмоции, ощущения.

Мне безумно жаль в этот момент Толика. Он вдруг становится меньше ростом, сутулясь, но смотрит прямо. Признает вину, готовясь понести заслуженное наказание, но приговор Ивана оказывается куда жестче, чем ожидает полицейский.

– Ты отстранен, — чеканит Доронин, стреляя словами. Они летят прямо в Толика, растекаясь кровавыми ранами по светлой одежде.

Лицо полицейского окончательно теряет краску, становясь смертельно бледным.

Мое сердце сжимается в сочувствии, и я отворачиваюсь. Слишком интимны обнаженные эмоции провинившегося Толи.

– Иван Владимирович, — он все еще пытается найти слова в свое оправдание, но все мы понимаем: бесполезно.

– Я все сказал, — отрезает Иван. — На выход.

Последняя фраза адресовывается уже мне.

Я послушно выхожу из машины, следуя за Дорониным. Он идет, не оборачиваясь, не дожидаясь, пока я поравняюсь с ним.

Чувствую себя еще более виноватой — и перед Ваней, и перед Толей, избегая взглядом последнего.

– Аня, - окликает вдруг он меня, а я сбиваюсь с шага от неожиданности. — Книга.

Энциклопедия о бабочках, забытая в машине Толи, заставляет меня вернуться назад. Он стоит, держа пакет в вытянутой руке. Касаюсь прохладной глади целлофана, но мужчина не спешит разжимать пальцев, ища встречи со мной глазами.

Я вижу в них боль.

Отчаянье.

Ненависть?

– Прости, — шепчу так тихо, что сама почти не слышу себя. Смаргиваю наворачивающиеся слезы.

Голоса перешептываются втроем, жалея Толю, но четвертый снова молчит.

– Прости, — голос ломается, и книга выпадает из ослабевших пальцев, когда Толя отпускает ее и отступает назад, словно не желая слушать меня.

Я опускаюсь, чтобы поднять ее, незаметно вытирая тыльной стороной ладони две мокрые дорожки с лица.

Толик уезжает, грубо трогаясь с места, и пару мелких камней из-под колес его авто летят в мою сторону, падая крошками на многострадальный пакет.

– Аня!

Я бегу преданным псом вслед Ивану, молча усаживаюсь в джип, прижимая к себе книгу в перепачканной упаковке.

Он сжимает руль так нервно, что кажется — еще немного и вырвет его с корнем. Осколки чужого гнева наполняют салон доверху. Я боюсь пошевелиться, чтобы не уколоться ими. 1439f7c

– Как ты узнала?

– Голоса, — запинаюсь в ответ. Я нервничаю, и снова словно ощущаю чужую ладонь, сжимающую щеки, будто тиски.

– Рассказывай, — он несется по дороге, заставляя спидометр взлетать вверх.

Я открываю рот, но не успеваю — в кармане вибрирует телефон. Прерываюсь, чтобы посмотреть на номер звонящего, но не узнаю высветившийся телефон.

Под хмурый взгляд Ивана отвечаю:

– Алло, — и слышу взволнованный голос отца:

– Аня? Аня, это папа. Мама в больнице, на нее напали!

И мир вдруг превращается в черную дыру, в которой исчезают свет, звук и мое сознание.