Глава 39. Семён

Стою у входа в кафе, и все мое тело, как один сплошной нерв. Руки влажные, сердце колотится так, будто я только что отбился от целого взвода. The Glass Man. Стеклянный человек. Глупый, наивный псевдоним, который придумался мне в порыве отчаяния, но главное все получилось.

Юми здесь, сидит за столиком, вся сосредоточенная, с блокнотом в руках. Моя Юми, мой репетитор, мой судья и моя последняя надежда. Только от нее сейчас зависит моя жизнь.

Делаю глубокий вдох, как учил тренер. Пустота, сосуд и все такое… Но сегодня сосуд трещит по швам, наполненный до краев страхом и диким, неконтролируемым отчаянием.

Открываю дверь, звенит предательский колокольчик. Юми поднимает голову, смотрит мне в глаза и ее лицо меняется. Вежливая, профессиональная улыбка, приготовленная для незнакомого ученика стекает и превращается в легкое недоумение, а потом и в осознание.

Решительно иду к её столику. Вежливая маска трескается и осыпается, обнажая шок, недоверие и… гнев. Чистый, беспримесный гнев. Юми сжимает край стола, костяшки белеют.

Всегда такая спокойная и сдержанная, сейчас она бурлит, как горная река. Резко вскакивает, стул с грохотом отъезжает назад, привлекая ненужное внимание.

— Ты? — ее голос как ледяное острое лезвие, вонзающееся мне в грудь. — Это… это был ты?

Примирительно поднимаю руки и чувствую себя полным идиотом.

— Юми… — голос предательски проседает.

— После всего, что ты сделал, ещё и издеваешься надо мной… — она говорит сквозь стиснутые зубы, ее глаза блестят от ярости и, мне кажется, от навернувшихся слез, которые Юми пытается сдержать. — Зачем ты все это устроил? «Девушка-кореянка»? «Сделать сюрприз»? Очередная больная игра? Ты решил, что раз я не поддаюсь на цветы и молчаливое преследование, нужно залезть ко мне в доверие под чужим именем? Это так весело?

Каждое ее слово лупит по мне, как удар хлыста. Юми права, со стороны это выглядит именно как манипуляция, обман или очередной мой продуманный, эгоистичный ход. Но все совсем не так.

— Нет, — вырывается у меня, и я заставляю себя смотреть ей прямо в глаза, в этот ураган боли и гнева, который беспощадно закручивает меня и перемалывает. — Это не игра и не обман. Это… отчаянная попытка достучаться, узнать тебя, понять тебя. Я не знал, как ещё….

— Для этого нужно врать? — перебивает она. — Притворяться кем-то другим? Ты думал, что если придешь под другим ником, то я… что? Стану с тобой мило беседовать о корейском языке? Ты совсем спятил, Семён!

Она хватает свою сумку и блокнот, собираясь уйти. И я понимаю, что, если она сейчас уйдет, все закончится навсегда. Никакие цветы, никакие тренировки и никакое молчание не исправят этого.

— Подожди, — перекрываю дорогу. — Все не так, я правда хочу выучить! — говорю громче, перекрывая шум в кафе и гул в собственной голове. — Фразы… те самые, что я написал. Я хочу выучить их, чтобы сказать тебе, на твоем родном языке. Потому что словами на русском я уже все испортил. Я думал… если приложу усилия, залезу в твой мир, в твой язык… ты увидишь, что я пытаюсь. Что я настроен серьёзен.

Она замирает, всё ещё повернувшись ко мне спиной. Ее плечи напряжены.

— Ты мог просто спросить, — говорит она, и ее голос дрожит. — Ты мог подойти и сказать: «Юми, научи меня паре фраз». Но нет. Ты снова пошел через ложь. Через манипуляцию.

— Это не ложь! — вырывается у меня, и я сам слышу, как в моем голосе звучит почти что ярость от несправедливого обвинения. — Я никогда тебе не врал, Юми. Никогда! Да, я был грубым, несдержанным, я ломал все вокруг от собственной боли и глупости, но я всегда, слышишь, всегда был с тобой честен! — шумно втягиваю воздух, пытаясь применить на практике все, чему научился. — Даже в этом дурацком нике я написал правду. Я и есть этот Стеклянный Человек, сейчас весь на виду, пронизанный трещинами, и каждый может ткнуть пальцем и посмотреть, как я разобьюсь. Я многое понял, Юми и изменился! — в голосе моем слышится отчаянная мольба, которую я ненавижу, но не могу сдержать. — Я пытаюсь! Каждый день! Я молчу, когда хочу кричать. Я стою в этих дурацких стойках, пока ноги не отнимаются. Я напоминаю о себе цветам, следую за тобой везде, потому что не могу допустить, чтобы с тобой что-то случилось, и я опять не смог тебя защитить. Да, это больно, и да, это странно, и, черт возьми, возможно, ненормально, но это все, на что я сейчас способен. Это мой способ бороться! За тебя. За нас. За шанс, которого, я знаю, не заслуживаю.

Я замолкаю, тяжело дыша. В горле стоит ком. Я только что выложил все. Всю свою боль, все свое отчаяние, всю свою неуклюжую, исковерканную, но настоящую правду.

Юми медленно поворачивается. Ее лицо больше не искажено гневом. Оно скорее уставшее и глубоко печальное. Она смотрит на меня, и в ее взгляде я читаю ту самую битву, что бушует и во мне. Битву между страхом и надеждой. Между болью прошлого и призрачной возможностью будущего.

— Сядь, — тихо говорит Юми, указывая на стул напротив.

Я не двигаюсь с места, не веря своим ушам.

— Сядь, Семён, — повторяет она, и голос звучит ровно. — Если ты так хочешь учиться… давай попробуем.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и опускаюсь на стул. Битва не выиграна, она только что началась, но ещё и не проиграна. И в этом уже есть большая разница.

Тишина за столиком становится оглушительной. Юми отодвигает блокнот, ее пальцы медленно смыкаются вокруг чашки с остывшим чаем.

— Юми, я прошу… — слова даются очень нелегко. — Дай мне шанс доказать, что я могу быть другим, что я больше ничего не сломаю.…

Она смотрит на меня, и в ее глазах нет снисхождения.

— Я не властитель судеб, Семён, чтобы давать или отнимать шансы. Каждый человек сам решает, что делать. Ты либо идешь и доказываешь делом, либо остаешься на месте, упиваясь своим раскаянием.

В ее словах безжалостная логика. Тренер сказал бы то же самое. Боль — это сигнал к изменению, а не к остановке.

Я медленно протягиваю руку через стол и накрываю своей ладонью холодные пальцы Юми, сжатые вокруг чашки. Она вздрагивает, но не отдергивает руку.

— Тогда… помоги мне, — тихо говорю я, глядя ей в глаза. — Направь. Я не знаю дороги. Я заблудился. Покажи мне путь, по которому мне нужно идти, чтобы… чтобы прийти к тебе. Я очень хочу к тебе…

Она смотрит на наши руки, потом поднимает на меня взгляд, и в уголках ее губ появляется едва заметная, усталая усмешка.

— Ты уже на правильном пути, — на ее губах появляется улыбка, но в ней нет насмешки, только странное понимание. — Начнем?

Я киваю, а Юми мягко высвобождает свою руку, открывает свой блокнот и откашливается. После взрыва эмоций наступает неестественная, напряженная тишина.

— Начинаем с базовых фраз, которые вы… которые ты запросил. — Она переводит взгляд на меня. — Но сначала основы. Корейский язык имеет свою уникальную письменность — хангыль. Каждый символ — это не просто буква, а слог.

Она выводит в блокноте несколько закорючек, которые моему глазу, привыкшему к кириллице, кажутся инопланетными.

— Это, например, «안» (ан). — Она показывает на первый символ. — А это «녕» (нён). Вместе — «안녕» (аннён) — «здравствуй». Попробуй повторить.

Я сглатываю, чувствуя себя полным идиотом.

— Ан… нён, — выдавливаю я, и мой язык заплетается, будто намазанный медом.

— «안녕» (аннён), — четко повторяет она, не выражая ни раздражения, ни одобрения. — Теперь фраза посложнее. «예쁘다» (еппыда) — «красивая». Смотри: «예» (е), «쁘» (ппы), «다» (да).

Я смотрю на эти загадочные черточки и кружочки. Они пляшут перед глазами, отказываясь складываться в что-то осмысленное.

— Е…. ппы… да, — бормочу я, и это звучит так убого, что мне хочется провалиться сквозь землю.

— Близко, — констатирует Юми, и я ловлю себя на мысли, что это звучит как самая лучшая похвала в моей жизни, и заставляет что-то екнуть в груди. — Теперь «보고 싶다» (пого шипда) — «скучаю».

Это оказывается ещё хуже. Звук «ㅅ» в «싶» — какой-то шипяще-свистящий, а мой речевой аппарат наотрез отказывается его воспроизводить.

— Пого… щипта? — неуверенно произношу я.

Юми качает головой.

— «싶» (шип). Кончик языка ближе к небу. «Пого шипда».

Я пробую снова. И снова. С каждым разом мои попытки звучат все карикатурнее. Я могу запомнить наизусть сложные тактические схемы, оказываюсь полностью сломлен этими, на первый взгляд, простыми фразами. Все эти «еппыда», «пого шипда» и «бин-ган-ы-да» сливаются в один сплошной, непонятный шум. Язык заплетается, мозг отказывается воспринимать новую систему письма. Это унизительно и сложно, но я не сдаюсь.

А Юми продолжает терпеливо, как робот, показывать иероглифы, произносить фразы по слогам. Я пялюсь на ее губы, стараясь уловить движение, пытаюсь повторить, но все тщетно. Единственное, что хоть как-то откладывается в моей перегретой голове, — самая первая, самая важная фраза. Та, ради которой все и затевается.

В конце нашего мучительного часа я сижу, разбитый и понимаю, что провалил важнейший экзамен. Я не смог и ничего не запоминаю.

Юми закрывает блокнот.

— На сегодня достаточно.

Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова. Потом поднимаю на нее взгляд. Юми собирает вещи и встает.

— Мне пора.

Я сижу, парализованный, осмысливая ее слова. «Ты уже на правильном пути». Это не «да», но это и не «нет». Это карта, на которой нет конкретного маршрута, но есть направление.

Вскакиваю и бегу за ней.

— Юми! — окрикиваю на улице.

Она оборачивается. Вечерний ветер треплет ее шелковистые волосы.

— Можно…. можно я провожу тебя? — выпаливаю я.

Она смотрит на меня, и на ее лице впервые за этот вечер появляется нечто, отдаленно напоминающее настоящую улыбку.

— Давно тебе нужно мое разрешение? — бросает через плечо и поворачивается, чтобы идти вперед.

Что-то внутри меня разжимается, теплое и легкое. Я расплываюсь в улыбке, какой не улыбался, кажется, целую вечность. Я делаю шаг, догоняя ее, и тихо, но четко, как заклинание, как самое главное, что я учил сегодня, говорю по-корейски:

— Саран хэё. (Я тебя люблю).

Юми не оборачивается и не останавливается. Но я вижу, как ее плечи чуть вздрагивают, а шаг на мгновение сбивается. И этого достаточно, потому что она не сказала «нет» и мой путь, каким бы долгим он ни был, теперь ведет прямо к ней.