Глава 31

Жизнь возвращалась в привычное русло. Алёна, взяла в свои руки хлопоты по дому, и потихоньку обустраивала себе семейное гнездышко, возясь то в доме, то в саду или огороде. Кормила она нас с Батоном, как на убой. Её стараниями мой пёс начал превращается в толстого, плющевого мишку. Я же форсировал окончание ремонта и готовился к очередной поездке на свой новый участок. До свадьбы нужно было успеть сделать хотя бы одну ходку.

По моей просьбе Гудков прислал рабочих, которые уложили в доме паркет. На стены поклеили пока простенькие обои, потолки выровняли гипсовой смесью и покрасили отфильтрованной известью. Получилось всё вполне прилично. Картину портило только отсутствие нормальной мебели, но я категорически отказался от покупки советского ширпотреба. Сделаю сам. Пока, того что есть нам вполне хватает. Подготовкой к свадьбе так же занималась Алёна, осваивая выделенный мною бюджет и периодически наезжая в Романовку.

Еду я в этот раз один. Мужики работают. Андрей, отбыл на учёбу в спецшколу КГБ. Семён пропадает на своем участке. Но есть в этом и плюсы, груза можно взять значительно больше. На поездку я себе отвожу всего десять дней. Пять дней займет только дорога, туда и обратно, и ещё пять, я постараюсь использовать максимально эффективно. Главное — доставить на место как можно больше нужных вещей. Везу ещё две небольшие, самодельные печи (для второй землянки и для баньки), везу рубероид и гвозди, запас топлива, запас консервов и сухарей, и ещё кучу нужных вещей. Обратно пойду через остров староверов, попробую вывести максимум возможного.

Прощание с домом, в этот раз, выдалось долгим и очень влажным. Давно заметил, что Алёнка начинает плакать по любому поводу. Всю энцефалитку мне слезами пропитала, пока я не отчалил от берега. Батон, грустно смотрел на свою новую хозяйку, он прекрасно понимал, что ближайшие несколько дней, его рацион серьёзно изменится. Ну ничего, и ему и мне полезно будет немного похудеть.

Аэролодка уже привычно шла по болоту. Середина лета, воды немного поубавилось, от чего лодка идёт немного медленнее чем обычно. Приходится постоянно объезжать выступившие из воды болотные кочки. Несмотря на то, что я еду один, загружена лодка основательно. Привычная обстановка, море гнуса и бескрайний простор. Тихо и как-то даже одиноко, только шум мотора и грустный Батон на носу моего корабля. В этот раз, я не стал останавливаться даже на обед, перекусил прямо на ходу, заранее приготовленными бутербродами, поэтому к острову диверсантов добрался довольно быстро.

На острове меня ждал сюрприз. После нашего отъезда, на островке явно кто-то побывал. Возле нашего старого лагеря, следы от установки большой палатки, срубленные колья, самодельный стол. Яма с остатками консервных банок и мусором, горы окурков, но при этом, нет ни одной бутылки от спиртного. Тут было явно больше десяти человек. Я осмотрел следы, оставленные гостями — армейские сапоги. О присутствии на острове военных, говорили и брошенные явно впопыхах, две сломанные, малые саперные лопатки и несколько пустых ящиков, выкрашенных в армейский, зеленый цвет. Осмотр острова показал, что тут велись серьёзные раскопки. Изба и все постройки снесены до основания, все места обнаружения тел, тоже перекопаны, планер разобран на мелкие запасные части, часть берега, где потерпели крушения немцы и болото, где лежал хвост планера довольно сильно истоптаны сапогами солдат. Везде ямки и небольшие траншеи. Нет даже стреляных гильз. Что же здесь искали? Одни вопросы. Толик явно наведался сюда уже без свидетелей в лице опергруппы. Следов ни каких транспортных средств не видно, прилетели они на вертолёте. Всё говорило о том, что люди были здесь относительно недавно, может быть меньше недели назад. Окурки и обрывки упаковочной бумаги даже не разу не были повреждены водой, а ведь недавно шли хорошие дожди.

Я сидел на борту аэролодки и напряженно думал. Что это за тайны такие, что комитетчики не поскупились на отправку сюда, армейских сапёров, да и еще с десантом и эвакуацией на вертолёте? Ясно, что всё дело в немецких диверсантах, больше вариантов нет. Но на болоте нет, никаких военных объектов, да тут вообще, ничего нет, кроме острова сектантов. Точно! Остров сектантов! А если они его обнаружили? Если нашли мой схрон?! Мне срочно нужно наведаться туда! С этими мыслями я загнал Батона в лодку и, несмотря на то, что скоро должна была наступить ночь, погнал аэролодку на проклятый остров.

По дороге в голове роились не хорошие мысли. Если они найдут золото и иконы, мне может серьёзно не поздоровится. Всё же сейчас, все найденные клады, впрочем, как и в современной мне России, являются собственностью государства. Чем мне это может грозить? Да всякими разными неприятностями. Как опытный адвокат, я сходу могу назвать полдесятка статей, которые можно повышать на меня и Андрюху. Да тоже недонесение о преступлении, если они выяснят, что на острове были именно мы. А это не так уж и сложно, никто кроме нас там побывать не мог.

Каждый, кто застал советский строй в сознательном возрасте, наверняка хоть раз, да слышал про установленные законом двадцать пять процентов вознаграждения каждому, кто нашел и добровольно сдал государству клад. Но, мало кто знает, что за утаивание и сокрытие клада и (или) попытку самостоятельной продажи драгоценных предметов из клада в СССР применялась уголовная статья — хищение социалистической собственности. И, в этом случае, гражданин утаивший клад мог получить от двух лет уголовного срока, до высшей меры наказания — расстрел. Суровость наказания завесила от размера стоимости утаенного клада. До 1991 года действовала следующая система определения размера ущерба. Хищения до пятидесяти рублей — это мелкий размер, наказание до двух лет уголовного наказания. Но, чаще всего, обходилось общественным порицанием или условным сроком. Хищения на сумму от двух с половиной до десяти тысяч рублей считалось крупным размером и наказывалось исключительно уголовными сроками от двух до восьми лет. Хищения свыше десяти тысяч рублей — это уже особо крупный размер и в этом случае уголовное наказание до пятнадцати лет заключения, либо в случае выявления большой общественной опасности преступления, применялась высшая мера наказания — расстрел. Клад, который мы нашли на острове, по стоимости явно превышал этот придельный рубеж. С другой стороны, по закону, в СССР кладом считались деньги или ценные предметы, сокрытые до 1917 года. Деньги или ценные предметы, утерянные после 1917 года, считались находкой. И, если милиция не могла установить собственника данных ценностей, то правообладателем, в полном объёме, становился гражданин нашедший данные ценности. Тут есть, о чем спорить, и есть возможность на защиту, поди ещё докажи, когда эти ценности были утеряны или спрятаны — до 1917 года или после, но что-то мне подсказывало, что этим никто заморачиваться не будет и, если мы попадёмся, сурового наказания нам не избежать. Однако и тут есть ещё один нюанс, согласно закону, граждане СССР при обнаружении клада, в тот же день должны были сдать его в органы милиции по месту проживания. Если клад сдавали позже и на это были свидетели, то гражданин мог получить уголовную статью. То есть наши возможности по защите своих прав, даже если мы докажем, что всё найденное было оставлено на острове после 1917 года, серьёзно снижаются.

С этими мыслями я гнал аэролодку в свете фар по ночному болоту. Можно конечно всё отложить, можно остановится и переночевать, но я не смогу заснуть, пока мои домыслы не подтвердятся или не будут опровергнуты. Что делать, ели они всё-таки побывали на острове сектантов? Об этом думать буду после, сейчас мне нужно точно знать.

Спешка никогда не доводить до добра, тем более в столь опасном месте как болото. Обломки вертолёта появились передо мною внезапно. Темно-зеленая стена с зияющими отверстиями разбитых иллюминаторов выросла перед лодкой словно из неоткуда, и предпринять я уже почти ничего не успевал. В последний момент, перед столкновением, я резко вывернул руль в лево, стараясь развернутся на месте, но инерция была слишком большая. Перед глазами промелькнули обломки лопастей и разорванное в клочья колесо шасси. Лодка на полной скорости, под небольшим углом, воткнулась в потерпевший крушение вертолёт. Удар, и я лечу головой вперед, успевая услышать визг Батона и заметить, что правый борт моего судна превращается в лохмотья прорезиненной ткани, столкнувшись с разорванным металлом. Потом меня поглотила темнота.

Очнулся я от того, что стал захлёбываться в грязи, легкие срочно требовали кислорода. Отчаянным усилием, не обращая внимания на боль во всём теле, я сделал рывок наверх, пытаясь сделать хотя бы глоток воздуха, что мне довольно быстро и удалось сделать. Немного побарахтавшись, я понял, что место, куда я упал, было не очень глубоким, на ноги я встал практически без всяких усилий. Жидкая грязь, вперемешку с болотной растительностью, доходили мне только до пояса. Но осмотреться, я пока не мог, глаза нестерпимо жгло, видимо грязь попала, по лицу текло что-то тёплое и соленное на вкус. С трудом протерев лицо, и открыв жутко слезящиеся глаза, я понял, что на болоте всё еще ночь. Где-то невдалеке, что-то потрескивало и скрипело.

Что бы разобраться с ситуацией и понять в какой же жопе я оказался, мне потребовалось всего около минуты. Ну что же, поздравляю тебя Кирилл, похоже ты нашёл ту группу, что высаживалась на острове диверсантов. Стараясь не делать резких движений, аккуратно ставя ноги и прощупывая перед собой дно, я двинулся к обломкам, которые так внезапно прервали мой путь.

Когда-то это был вертолет МИ-8, транспортная версия, о чем свидетельствовали отрытые и покорёженные грузовые створки. Вертолет после падения перевернулся, и не один раз. Весь покрытый вмятинами и проломами бортов, иллюминаторы выбиты, кабина пилотов всмятку, лопасти сломаны, сдвижная дверь загнута под неестественным углом, хвоста нет. Сейчас вертолёт стаял на днище из-под которого торчали обломки шасси. Возле левого борта вертолета, покосившись, стояла аэролодка с разорванным правым баллоном. К моей неописуемой радости, на носу лодки, лежал и жалобно скулил, очень грязный Батон.

С трудом переставляя ноги, я добрался до аэролодки и цепляясь за раму мотора влез на неё. Попытки найти ручной фонарь, ни к чему не привели, часть груза лежит за бортом, тот что остался в лодке, весь сбился в одну большую кучу, разделяя меня и Батона непреодолимой баррикадой. Бензиновая зажигалка, которая всегда лежит у меня в кармане, загорелось с третьей попытки и в свете тусклого огня я осмотрел своё плавсредство. Повреждения просто огромны. Кроме разорванного правого нижнего баллона, повреждения имеет и средний, который уперся носом в рваный край обода колеса шасси. Рама двигателя повреждена, двигатель слетел с креплений, винт с виду целый, но уперся в защитный кожух и стоит под неправильным углом.

— Батон, ты живой там? — окликнул я своего пса. В ответ послышался возмущенный лай, вперемешку с поскуливанием.

— Ладно, не возмущайся, без тебя тошно. Знаю, что виноват. Сейчас я до тебя доберусь и гляну, что там с тобой.

С трудом перебрался через кучу барахла и осмотрел собаку. Дело оказалось серьезным, повреждена передняя правая лапа. Я терпеливо, как мог, очистил собаку от грязи с помощью куска брезента, и стараясь меньше причинять боли, занялся оказанием первой медицинской помощи. Батон жалобно скулил и даже разок попытался цапнуть меня за руку, когда я фиксировал повреждение подручными средствами, но скоро я справился с задачей. Надеюсь это только сильный ушиб, а не перелом и мой пес не будет хромать. Закончив с Батоном, я занялся собой. Найдя флягу с питьевой водой, отмыл лицо и руки. Ощупал свою голову. На лбу, почти возле волос — рассечение. Ещё один шрам в мою копилку. Что же мне так не везет с физиономией? Под правым глазом наливается синяк, больше вроде бы ни каких повреждений нет. После такого столкновения — просто удивительно, скорость была не меньше сорока километров в час.

За этой возней, незаметно наступило раннее, летнее утро. Постепенно начало светать, и солнце, разгоняя ночную тьму и пробиваясь сквозь туман, осветило место двойной катастрофы.

Как бы мне не было любопытно осмотреть вертолёт, в первую очередь, стоит заняться лодкой. При свете, картина повреждений выглядела не так ужасно. Два баллона в минус, но есть ещё три нижних и два верхних, из-за чего лодка точно останется на плаву, придётся серьезно её разгрузить и перераспределить оставшийся груз на левый борт. Средний баллон, наверное, удастся починить прямо на месте, отверстие в носу хоть и большое, но вполне ремонтопригодное. С рамой и двигателем сложнее. Сама рама повреждена не сильно, немного разошлись сварные швы и срезало несколько болтов, однако треснул транец, на который крепился мотор, и из-за спущенного правого нижнего баллона, раму серьёзно перекосило. Мотор вроде бы тоже не поврежден, только слетел с креплений, из-за чего перекосило и винт, можно попытается поставить обратно. Пожалуй, справлюсь. Нет таких повреждений, которые русский инженер не сможет устранить с помощью проволоки и синей изоленты.

Разобравшись с предстоящим фронтом работ, решил осмотреть оставшийся груз и очистить предстоящее место работы. Ходить, балансируя на неустойчивой надувной платформе, боясь споткнутся о груду мешков, очень опасно. Печки и строительные материалы, хоть и жаль, но придётся оставить здесь. Примотаю к борту вертолёта, авось не пропадут. Вернусь, как только смогу. О том, что я на свой участок уже не попадаю, понятно даже Батону. Тоже сделаю и с основным запасом пищи, жалко сухари, скорее всего отсыреют, но делать нечего, придётся пожертвовать малым, чтобы вывести из этой жопы основное, то есть меня с Батоном. С собой возьму весь инструмент и запасные части, они мне точно пригодятся, возьму аптечку и минимум еды, вот и весь груз для обратной дороги. Не откладывая дело в долгий ящик, я стал закидывать мешки на крышу вертолёта. Некоторые пришлось вылавливать из воды, и что самое обидное, и мой рюкзак с запасной одеждой тоже, так, что переодеться мне попросту не в чего.

От работы меня отвлёк странный шум. И ещё более странная реакция на него Батона. С борта вертолёта послышался слабый скрип и какое-то неразборчивое шипение, как будто внутри шибуршал небольшой зверёк. Батон радостно залаял. Не так собака реагирует на диких животных. Я остановил работы и прислушался. Точно! Кто-то внутри есть!

Бросив всё, я забрался на крышу вертолёта и прошел к раскрытым грузовым створкам.

— Есть там кто живой?! — крикнул я внутрь.

— …ды… — послышалось мне. Кто-то слабым голосом просил у меня воды!

— Ёк макарёк! Ща братан, держись! — я пулей метнулся к аэролодке и схватив аптечку и фляжку с питьевой воды, бросился обратно.

Когда я спрыгнул в грузовой отсек вертолёта, в нос мне ударил тошнотворный запах разложения. Честно говоря, я чувствовал его и возле аэролодки, но списывал всё на вонь болотных газов и гниение растений, однако внутри вертолёта, несмотря на множество отверстий и открытые люки, он был почти невыносим. Зажав рукой нос и дыша открытым ртом, я осмотрелся. Весь ужас произошедшего, открылся передо мною. Все, кто разбился в вертолёте были ещё здесь. Никто их пока не нашёл и не эвакуировал. Грузовая кабина залита болотной грязью, из которой, прямо возле входа виднеются тела в военной форме, кое как прикрытые чехлами, видимо от двигателя вертолёта. Много тел, не меньше восьми. Над этой грудой, вьётся живая туча мух и мошки, от чего кажется, что двигатель вертолета до сих пор работает на малых оборотах. Чуть дальше, возле раздавленной кабины пилотов, навалом лежат ящики с армейской маркировкой, кто-то явно постарался уложить их как можно ровнее, делая импровизированную кровать и создавая возвышение над болотной жижей. На ящики уложены груды спальных мешков и какой-то брезент, скорее всего армейская палатка. Её же укрыты ещё три тела, ровно лежащие рядом друг с другом. Вот одно из них и подавало признаки жизни.

Сдерживая рвотные позывы, и спотыкаясь о мёртвые тела, и какие-то лежащие в грязи инструменты я бросился к выжившему. Перед моими глазами открылась ещё более жуткая картина. Двое из выживших в катастрофе явно застрелились. Покрытые бинтами распухшие тела и простреленные головы, лужа запёкшейся крови. У крайнего справа, в руке табельный ПМ. Возле левого борта, тяжело дыша пересохшими губами, лежит пока ещё живой человек. Сильно искусанное мошкарой и комарами опухшее лицо, глаза заплыли и не открываются, такие же кисти рук. В правой руке зажата отвертка, которой пострадавший без перерыва тихонько скребет борт вертолета. Я, дрожащими руками отвинтил крышку фляги и поднес её к губам лежащего человека.

Никогда прежде я не видел, чтобы так жадно пили воду. Он буквально не отрывался от фляги губами, пока последняя капля не исчезла в его рту.

— Ещё — прохрипел он, когда вода закончилась.

— Потерпи немного братец. Чуть попозже ещё дам, я тебя сейчас осмотрю и будем выбирается отсюда — я откинул в сторону край брезента, которым он был укрыт. Военная форма, жутка грязная и пропахшая застарелой мочой, видимо в туалет ему приходилось ходить под себя. Сильно раздутый живот. Погоны полковника, на поясе кобура с табельным пистолетом.

— Пристрели меня — снова прохрипел полковник — я сам не могу.

— Ты чего это удумал? Сейчас. Потерпи. Всё нормально будет дружище. Уже закончилось всё. Я тут, я помогу — я быстро раздевал пострадавшего пытаясь рассмотреть повреждения на его теле.

— Позвоночник слома, ног не чувствую — тихо прохрипел полковник — пристрели меня Кирилл, богом тебя молю, не могу я больше. И сил нет, даже пистолет вытащить.

Я удивлено уставился на пострадавшего. От куда он меня знает? Нет у меня в знакомцах ни одного полковника.

— Не узнал? А я вот тебя сразу по голосу узнал. Толик? Майор? Помнишь? — с трудом улыбнулся мой старый знакомый.

— Толян! Ты что ли?! Да, когда же тебя до полковника повысили? Месяц назад ещё майором был.

— Давно уже Кирилл. Несколько лет как. А то, что майором ты меня видел, так служба у меня такая. Ты не тяни Кирюха, я долго не выдержу. Или мне дай пистолет, в руку вложи и к голове поднеси, я сам всё сделаю. Только курок взведи.

— Да что же ты заладил то, пристрели и пристрели — психанул я — всё нормально будет. Скоро спасатели прилетят, подлечат тебя.

— Не будет никого Кирилл. Ни спасателей, ни больницы. Я слышал, как ты в вертолет врезался и снаружи матерился, у тебя тоже лодка разбита. Нас с тобой никто не спасёт.

— Да как не спасёт то? Ты чего несёшь? Целый военный вертолет пропал, с отделением солдат. Полковник КГБ. На нём же штатный автоматический аварийный радиомаяк установлен. Да и тут рядом, радарная станция ПВО стоит. Будут искать — найдут. Главное продержатся.

— ГРУ.

— Что ГРУ? — не понял я.

— Полковник главного разведывательного управления Министерства обороны Фомин Анатолий Францович — терпеливо объяснил мне Толик.

— Очень приятно. Будем знакомы — зло прошептал я, осторожно протирая лицо и глаза Анатолия ватным тампоном, смоченным в перекиси водорода — только всё равно ни хрена не понятно. Почему вас искать не будут?

— Никто не знает, что мы здесь. Вертолёт не в одной воинской части не значится. Аварийного маяка нет, радар наш борт видит, как самолёт сельхоз авиации, о том, что пропал, никуда не сообщат. Полетного задания нет, нас вообще, ни для кого нет. Управление никого для поисков привлекать не будет.

— Сукааа! Ладно, не бзди Толян. Я тебя всё равно вытащу. Лодка повреждена, что есть, то есть. Но починить её я смогу, дай мне пару дней и возможность добраться до какого ни будь более-менее твердой земли. Уже сегодня потихоньку постараемся отплыть. Тут неподалёку есть островок, на нём лодку вытащу и отремонтирую.

— Остров с деревней? — прохрипел вопрос Толян.

— Он. Всё то вы знаете, разведчики хреновы — я понял, что он знает о моем посещении острова сектантов. Но тем не менее, несмотря на негативные последствия для себя, бросать его не собирался.

— Мы на него высадится не смогли. При подлёте стая птиц в лопасти попала, сразу назад повернули, да вот, как видишь, не дотянули до дома — усмехнулся Толян. Открыть глаза он так и не смог.

— Ну ничего, ты на нем побываешь, он ближе всего. Там и будем ремонтироваться — разговаривая с Толиком, я не переставал обрабатывать и осматривать его раны — ты мне лучше скажи, как вы втроём перевязаться и так обустроится смогли?

— Нас шестеро выжило. Пилота в кабине зажало, он через день умер. Нас троих поломало сильно, ребята нас тут устроили и за помощью пошли.

— Ну вот, а говоришь, помощи не будет.

— Не дошли они, мы слышали, как они тонули. Долго кричали — Толян поморщился и из уголков его глаз проступили, капли слёз — Алексей после этого сразу застрелился, у него ноги были раздроблены, а Ванька два дня назад.

— Сколько же ты тут уже лежишь? — я скрипнул зубами, представив себя на их месте. Беспомощные, тяжело раненые, без надежды на спасение.

— Шесть дней Кирюха. Дай попить, сил нет.

— Вода в лодке, сейчас тебя вытащу и там попьёшь — я напряженно думал, как мне вытащить Толяна из вертолёта. Со сломанной спиной и неизвестными повреждениями внутренних органов.

— Не вытащишь ты меня. У меня поврежден кишечник. Пить было нельзя, у меня уже начался перитонит. Никто меня уже не спасёт. Лучше дай мне самому уйти, в животе огонь, сил нет терпеть. И воды принеси, мне уже всё можно.

— Да что же ты… — я обреченно сел рядом с телом полковника смотря на лицо этого стального мужика. Говорит спокойно, не орёт и не умоляет, а ведь ему, наверное, невероятно больно. Через что ему пришлось пройти, просто уму не постижимо.

— Я не смогу — тихо сказал я через минуты — я много смертей видел, но убивать не приходилось, тем более вот так… своих…

— Выпей спирта, и мне, перед тем как сделаешь, налей. В аптечки вертолёта есть. А пока расскажи мне, кто ты? Ты ведь не тот, за кого себя выдаешь? Слишком образован, постоянно за собой следишь, чтобы лишнего не сболтнуть, словечки непонятные, командовать привык, и вот про смерти опять же. Откуда тебе много смертей увидеть? Я тебя сразу приметил, поведение твоё странное. Болотом этим занялся, твою проверку на потом отложил, теперь уже и не успею, но всё равно, нестыковок очень много. Ты не бойся, никто кроме меня про тебя не знает, а мне сейчас можно рассказать, не бойся, со мной в могилу уйдёт.

— Догадливый. А я ведь старался не отсвечивать, тупил специально перед тобой. Ваньку валял — усмехнулся я. Рассказать, что ли? Всё равно никто не узнает — а ты как думаешь полковник, кто я?

— Не знаю. Догадки только. Расскажи, как есть. Правду хочу знать перед смертью.

— Правду знать хочешь? А оно тебе надо? Ты со спокойной душой тогда помиреть не сможешь. Правда, она очень страшная бывает — я с тоской смотрел на полковника. Вот он твой шанс выговорится, всё равно никто не узнает, но зачем этому герою такая правда? — Хотя, твоя воля. Последнее желание умирающего принято выполнять. Расскажу. Только уж и ты мне поведай, чего это вы с таким маниакальным упорством искали? За что свою жизнь отдали?

— Заманчиво. Предлагаешь клятву нарушить? Присягу? Я ведь кучу подписок давал — заскрежетал зубами полковник — брось меня и уходи. Ничего не скажу.

— А и хрен с тобой — зло махнул я рукой — слушай тогда. Только когда услышишь, поймешь, что присяге твоей, жить осталось не больше двадцати лет. И тогда сам решай — И я всё рассказал. Излил душу по полной программе. Про то как я попал в это время, про развал СССР, про бандитские девяностые годы, про всё! Я говорил и говорил, выплёскивая свои эмоции и наболевшее горе. Про войну в Чечне, на которой я провел три года, про войну с братьями украинцами из-за козней бывших союзников, воспользовавшихся слабостью России, про гей парады и прочий содом, который станет навязанной нормой в Европе. Я выговорился по полной. А когда договорил, посмотрел на полковника.

Толян лежал скрепя зубами, на лице мимолётно промелькнула жуткая гримаса боли и отчаянья. Но затем он улыбнулся и в первый раз, с трудом разлепив заплывшие глаза взглянул на меня.

— Чего пялишься на меня?! Чего лыбишься?! Классное будущие нас ждет?! А про болото твоё мне не интересно. Я знаю про него почти всё. Через сорок лет, не будет этого болота. Тут везде будут стоять буровые вышки и рекой будет литься газ и нефть. Стоило ради этого присягу соблюдать? Умереть ради этого, стоило? — я завелся и не мог остановится.

— Не зря значит — прошептал полковник.

— Слушай Толик, ты вот меня прямо бесишь. Фразочки загадочные изрекаешь, улыбаешься чего-то. Может тебе ещё и по башке прилетело? Я тут изгаляюсь перед тобой, а у тебя уже башня поехала.

— С головой всё в порядке. Ты знаешь, я тебе верю. И значит я работал не зря. И умру не зря.

— Бляяя, вот ты дебил! — я закрыл рукой лицо. Он надо мной издевается что ли. Надо его прямо сейчас пристрелить, без всякого спирта. Умеет же человек до белого каления доводить.

— Да ты погоди, не злись. Ведь мы именно это и искали. Тебя получается тоже. Во время войны, много раз попадались люди, которые утверждали, что они из будущего. И все рассказывали почти одно и тоже. По каким то, неведомым нам причинам, все они или пропадали бесследно, или умирали, или не помнили потом ничего из ранее рассказанного. После войны тоже были, но очень мало. Почти ни с кем из них контакт установить не удалось. Задача нашего управления как раз и заключалась в том, чтобы таких людей устанавливать и вступать с ними в контакт, а ещё искать способ путешествий во времени. Искать ворота, через которые вы приходите.

— Точно дебил. Я же тебе говорил, нет никаких «ворот». Всем у нас давно известно, и описано многими «современными учеными», изучающими такую «точную» и «полезную» науку, как «альтернативная история», что, чтобы попасть, допустим в сорок первый год, нужно крепко получить в жбан, или как минимум сдохнуть в какой ни будь катастрофе! Я вот, например, получил по морде не сильно, поэтому не долетел слегка — несмотря на творящийся вокруг ужас, я откровенно ржал над ситуацией. Вот же судьба сложилась. Попал на спецслужбу, занимающуюся «попаданцами».

— Возможно, этот вопрос изучают другие, я оперативник. А как тогда объяснишь, тот факт, что и немцы и мы, имели информацию, что на этом болоте имеются «врата»? И ты, тоже тут. Наверное, ищешь их, чтобы домой вернутся. Вот смотри. И немецкую группу ты нашёл, и про остров знаешь, на котором по нашей информации могут быть «врата». И сейчас сам мне признался, что ты из будущего. Как это объяснить можешь?

— На острове «врат» нет. И я там был, и обоим нам знакомый Кирюшин Андрей. Место конечно жутковатое, и в чем-то даже страшное, но нет там никакой мистики. Обычные крестьяне, поверившие сумасшедшему идиоту, и все за свою веру погибшие. Я бы сказал, что вот это место, намного хуже, сижу сейчас, среди гниющих трупов и разговариваю с будущим покойником, который фанатик не меньше, чем те, кто на том острове погибли. Вот и ты умираешь, в погоне за этой мистической «синей птицей». Бред и жуть.

— Там есть «врата» об этом сказано во многих источниках, только мы не знали точное место и местность. И немцы их искали, и в старых книгах оно описано. Мы нашли как минимум пять источников и описаний.

— Староверы? Описание свечения на болоте?

— Да.

— Я видел это свечение. Обычные блуждающие огни. Явление понятное любому образованному человеку. Страшно, жутко, но легко объяснимо наукой.

— Ты подходил к ним? Рядом хотя бы был? Это другое. По полученным описаниям, люди, которые уходят в «врата» просто исчезают, все свидетели при этом чествовали головокружение и эйфорию, но при этом не все могли пройти, или даже подойти к «вратам», у некоторых, при приближении к ним начиналась неконтролируемая паника.

— Всё, что ты мне сейчас рассказал Толян. Как раз и есть признаки отравления метаном. Исчезают, потому что теряют сознание и тонут, всё же описанное обычно ночью происходит, я прав? Прав. И все остальные признаки на лицо, нехватка кислорода, вызывает эйфорию, головокружение, может развиться неврастения и реактивный психоз, от того и паника. Да чего ты со мною споришь то?! Я же знаю, как происходит перемещение. Ну не досконально конечно, я не ученый, но это произошло со мною. Переносится не тело, а сознание. Вот ты думаешь сколько мне лет?

— Сколько?

— Да мне уже почти пятьдесят пять! Это учитывая и те почти два года, что я уже здесь прожил. Это тело не моё. И я возвращаться не буду, даже если возможность представится. Тут я жить заново начал, у меня всё впереди. Я знаю, что будет, я к этому готовлюсь.

— Понятно — во время нашего спора, полковник даже как-то приободрился, и сейчас задумчиво смотрел на меня, из его взгляда почти ушла боль, присутствовал только азарт и сожаление о неоконченном деле — Почему вы не выходите на руководство страны? Почему храните эти знания в себе? Ведь всё можно поправить, можно помочь.

— Эх Толик. Кому помочь? Склеить то, что и так уже почти развалилось? Зачем? Да меня грохнут сразу, или законопатят в место с крепкими дверями и без окон. Что бы этой стране помочь, надо многих на верху убрать, начиная с Политбюро. Если уж на, то пошло, новый 37-й год нужен и сильный лидер, такой как Сталин. Нужно наводить порядок в республиках, выжигать коленным железом национализм, чистить ряды зажравшихся номенклатурщиков. Много крови пролить нужно. Я к этому не готов. Ни к самопожертвованию, ни к тому, чтобы палачом стать.

Мы оба замолчали, думая о своём. Через несколько секунд, я отвлёкся от своих мыслей. Как бы там не было, но из вертолёта нужно выбираться. Даже у меня, от жуткого запаха и роя насекомых вокруг, заболела и закружилась голова. Я взглянул на Толяна, нет, застрелить я его всё равно не смогу. В другой ситуации, если бы на кону стояла моя жизнь и свобода — возможно, сейчас не смогу. Да и если найдут тело, любой эксперт, даже начинающий, определит, что в вертолёте был кто-то посторонний, и Толян пустил себе пулю в висок не сам. А в их конторе лохов не держат. Пока я размышлял, полковник впал в какое-то полубредовое состояние, видимо сказалась выпитая вода и потеря сил на разговор со мной. Что же, это мой шанс. Нужно Толяна вытаскивать.

Вытащить потерявшего сознание полковника из вертолёта, получилось с трудом. Я вернулся на лодку и захватив с собой веревки соорудил перевязь через грудь. На руках отнёс его к выходу из грузового люка, положив на груду мертвых тел, прямо на брезент. Других мест, что бы примостить полковника просто не было. Поднявшись на крышу вертолёта, я поднял раненного на верх и постелив свой спальный мешок, и вещи, которые собирался оставить, устроил ему лежанку между двигателей вертолёта. Место было очень мало, но поставив обе печи на раздавленную кабину, поместить его удалось. Во время моих манипуляций, в сознание он так и не пришёл. Сделав навес от солнца, с помощью одеяла которое закрепил на обломках лопастей и обработав открытые части тела полковника мазью от комаров, я приступил к ремонтным работам. Нужно было торопится.

Перебирая по борту вертолёта руками, переставил лодку подальше от сломанного шасси и порванного металлического борта. Новых повреждений мне сейчас не нужно. С помощью ремкомплекта для ремонта резиновых лодок, заклеил центральный баллон и накачал его, что позволило довольно значительно выровнять лодку. Осмотрел поврежденный правый поплавок. Порван сильно, но если лодку вытащить на ровное, сухое место и если хватит прорезиненной ленты из ремкомплекта, то возможно его удастся починить, пока же нужно было хоть как то, ровно закрепить раму. Используя весла и проволоку, которую я в избытке надергал с поврежденного вертолёта, сделал временный крепёж на соседний с поврежденным баллон. С трудом поставил тяжёлый двигатель на его родное место и разблокировал винт. Срезанные от удара болты, заменил на новые, слава богу и их на вертолёте хватало с избытком. Осмотрел винт и поправил втулки, всё перетянул по новой. На одной из лопастей, в месте соприкосновения с защитным кожухом обнаружилась большая зарубка, но трещин вроде бы не было. Мысленно помолясь попробовал запустить двигатель. Двигатель работал ровно, только вибрация усилилась. Ничего, надо добраться до какой ни будь земли, там я лопасть попробую отполировать и заново отрегулирую втулки винта.

Закончив на скорую руку ремонтировать аэролодку, я вернулся на крышу вертолёта проведать полковника. За время моего отсутствия, он пришёл в себя и сейчас, тяжело дыша смотрел на голубое небо над собой. Увидев меня, он заговорил первый.

— Дай воды Кирилл. Пить хочу, на животе будто угли, раскалённые лежат.

К этой просьбе я был готов, и тут же приложил флягу с водой к губам умирающего.

— Спасибо — прошептал полковник, как только вода во фляге закончилась — хоть свежим воздухом перед смертью подышу, на солнце последний раз гляну. Ты не тяни Кирилл, сделай, что я прошу.

— Вот достал — устало выдал я. Моя надежда тихо переместить полковника на лодку, пока он без сознания не оправдалась — только о себе думаешь. А как мне с этим жить? Я тут покопался в вертолёте. Нашёл АИ-2 (аптечка индивидуальная) почти двадцать штук, там есть ещё двенадцать тюбиков с промедолом, так что тебе будет полегче. Сейчас тебе один вколю и как только подействует, минут через пятнадцать, будем грузится на лодку. Он вроде должен три или четыре часа работать, должны до острова успеть дойти. Еще сульфадиметоксин, хлортетрациклин и этаперазин выпьешь, что бы тебя в лодке не укачало.

— Это хорошо. Вколи мне все двенадцать. Легко уйду — гнул свою линию полковник.

— Давай так решим. Я тебя на остров доставлю. Пока препарат есть, будешь сидеть на нём. Двенадцать тюбиков это сорок четыре часа жизни без боли. Протянешь столько, будем тогда и решать. А если нет, а я думаю так и будет, всё же столько промедола, даже здоровому на пользу не пойдёт, то и я мимо греха проскачу.

— Хорошо. Всё же умирать не хочется — согласился Толян. Я достал из кармана оранжевый пенал, и вколол Анатолию один шприц-тюбик обезболивающего и через пятнадцать минут, полковник заснул.

Как мог, стараясь всё делать аккуратно, я перенес раненного на борт лодки. На моё счастье, он даже не проснулся, а может быть опять впал в беспамятство. Я уложил его на левый борт и сам постарался примостится как можно левее. Мотор завибрировал за моей спиной и аэролодка, тяжело припадая на правый борт, отправилась в путь.

На дорогу до острова сектантов, мы потратили почти пять часов. Пришлось пару раз останавливаться, и поправлять крепёж рамы. По дороге было не до разговоров, я весь сосредоточился на управлении поврежденным судном, а полковник, практически всё время был без сознания.