Глава 46

Глава 46

ИРИНА

Знать о жестокости человека и видеть эту жестокость вживую – объективно неравнозначные вещи.

Раньше я никогда не думала, что являюсь слабачкой. Считала себя сильной и независимой личностью, в меру умной и безмерно целеустремленной женщиной, готовой идти до конца в своих принципах.

Но теперь все мысли сводятся к тому, что я – трусиха, которую легко сломать.

Почти сломалась.

И к точке невозврата может подтолкнуть любая самая маленькая песчинка жестокости, которая, упав, к чертям расхреначит когда-то прочную конструкцию моей нервной системы.

Пятые сутки плена на многое открывают глаза.

На нелюдей, держащих нас взаперти. На жестокость и беспощадность их поступков. На переменчивость судьбы. На собственное бессилие. Но больше всего на то, что я ломаюсь, как личность, и готова почти на всё.

Готова склонять голову, молчать и не перечить. Готова прятать ненависть за ресницами, опускать взгляд в пол и подчиняться Аль Мади. Готова нацепить на себя абайю и шейлу и носить их днем и ночью, только бы прекратить ад.

Ад на земле.

Потому что монстр нашел мое слабое место. Теперь нашел.

Пытки – это не моё. Особенно пытки тех, кого привезли вместе со мной. Я говорю про Олю Сорокину и Светлану Тихонову.

Но если вспоминать пять дней плена, то стоит начать по порядку.

В день похищения я услышала стон Ольки и подумала, что ее ударили или сделали что-то ужасное. Оказалось, ее загрузили в машину вслед за мной, но не последней. Третьей стала бывшая любовница Михаила.

Дурында и бестолочь в одном лице, Тихонова правильно предположила, что попади она после своей гнусной выходки в руки Михаила, тот от нее мокрого места не оставит. Поэтому решила спрятаться и напросилась к шейху, явно рассчитывая на его помощь и защиту.

Ну как же: баш на баш.

Одного рыжая глупышка не учла: предавший однажды, предаст снова. Аль Мади – мерзавец, но не дурак, легко ее просчитал и дал соответствующую команду своим шакалам.

Те восприняли девушку как нечто малоценное, расходный материал, о котором не стоит сильно переживать, и не стали церемониться и делать разницу между нами с Олькой и ей, забирая с собой. Подобно нам, они заклеили ей рот скотчем, связали веревкой руки за спиной и лишили зрения, надев на голову мешок.

Уверена, Светлана на подобную участь не рассчитывала, только никто ее мнения не спрашивал. Бородатые мужики действовали так, как велел им их хозяин.

Хозяин…

Только теперь я понимаю, что те первые двое суток, пока Аль Мади отсутствовал, а нас окружали одни лишь его приспешники, были самыми спокойными и безопасными. Потому что они нас не трогали.

Держали всех троих в одном помещении, зарешеченном и запертом на замок, изредка давали хлеб и воду, но не трогали.

Зыркали темными глазами из-под кустистых бровей, обсуждали на своем тарабарском, посмеиваясь и оглаживая бороды, но не трогали.

Игнорировали просьбы, не отвечали на вопросы, облизывали голодными взглядами и просили заткнуться на русском, но не трогали.

А потом…

Аль Мади появился на третий день. Хозяином прошел в помещение, выделенное под нашу камеру. Осмотрелся, оценив и решетки, установленные на окнах и двери, будто раньше в этом месте хранили ценные документы, и советский неподъемный сейф размером со шкаф, покрытый грязно-розовой отколупывающейся местами краской, и ведро для естественных нужд, стоящее за ним (его нам выделили, чтобы лишний раз не водить по этажу в сортир), и три матраса, раскиданные на полу вдоль стен.

Затем посмотрел на нас. Медленно. По очереди. Оценивающе. Прищурил свои темные, как беззвездная ночь, глаза, усмехнулся едва заметно и кивнул в сторону выхода.

– Ира, за мной.

– Нет.

Голос немного подвел, поэтому для лучшего понимания еще и мотнула головой. Но как сидела на матрасе, поджав ноги, так и осталась сидеть.

Остальные девушки молчали.

– Упрямишься? – ухмылка шейха стала четче, глаза недовольно блеснули.

Шакалы, стоящие на стреме у распахнутой в это время двери, подобрались, распрямили плечи, недобро прожгли меня взглядами.

– Отпустите нас.

Как бы не хотела перейти на «ты» и послать организатора похищения чисто по-русски в дали-дальние, сдержалась и попыталась надавить на совесть, на здравый смысл и логику.

Без толку.

Разговора не состоялось. Аль Мади остался глух к мольбам и уговорам, зато еще раз повторил свое предложение, а получив второй отказ, вышел.

– Сама придешь, – пообещал напоследок.

Не поверила.

Зря.

Спустя час в нашу «камеру» вошли его люди. Схватили Светлану, сопротивляющуюся и кричащую, и поволокли за собой. Но предварительно откинули нас с Олькой, желающих им помещать, назад, на матрасы, и заперли…

Сказать, что мы не слышали женские крики, будет ложью. Слышали. Плакали, стучали в дверь, не понимая происходящего, молили отпустить Тихонову, но никто не приходил.

Избитую девушку вернули назад к ночи. Платье на ее спине было разодрано, а спина исполосована кровоточащими ранами.

Придя в себя, Светка рыдала и уговаривала, чтобы я сдалась шейху, легла под него и не кочевряжилась. Именно злость в ее глазах, направленная на меня, ненависть и обвинения, будто все, что с ней случилось – исключительно моя вина, привели к тому, что на новое предложение Аль Мади, озвученное следующим днём, я вновь дала отказ.

И опять ее уволокли.

На этот раз крики были продолжительнее и порой сменялись мужским улюлюканьем и смехом, а когда Пряхину вернули… не евшие нормально четыре дня мы с Олькой по очереди обнимали ведро и исторгали даже воду, которую до этого пили.

Рыжую насиловали… и то в каком виде ее вернули…

Было ли мне ее жалко? Да. Однозначно.

Но была ли я готова ее заменить, пусть и раздвинув ноги лишь для Аль Мади? Нет. Никогда и ни за что!

Пусть она меня оскорбляла, обвиняла во всем случившемся и ночью даже попыталась придушить, набросив на лицо подушку, менять мнение и подставляться ради нее я не собиралась.

Сегодня утром шейх вновь пришел в нашу «камеру». Вновь сделал свое предложение… и вновь получил отказ.

Силой за собой тянуть не стал.

– Сама придешь, – повторил знакомую фразу на выходе, а потом, облизав губы, добавил. – Придешь раньше, чем наступит сегодняшний закат.

Не стала его переубеждать, лишь переглянулась с бледной, как мел, Олькой, с которой сидели бок о бок на одном матрасе. Так с нервами было справляться легче. И крепче сжала ее ладошку.

А когда вечером распахнулась дверь, и молчаливые бугаи пошла на Сорокину, я действительно подскочила на ноги и заорала, что есть мочи.

Олька, бедная моя Олька. Вот кому действительно досталось ни за что. За компанию со мной, мать его ети! Потому что я, дрянь безмозглая, решила пять дней назад ее не отпускать, а подкинуть до дома, и тем самым подставила по полной программе. Она же хотела идти к метро, а я твердила, что довезу… довезу…

Балда самоуверенная! Довезла? Нет. Навредила? Да.

Именно я стала причиной ее проблем. Я виновата в том, что ее взяли в плен, заперли вместе со мной в душном помещении, похожем на камеру, подвергли издевательствам и голоду, а теперь пытаются забрать у меня, чтобы… чтобы…

– Не пущу! Меня! Меня, пожалуйста, берите! Ведите к шейху! Я хочу! Я согласна! – закричала не своим голосом. – Не трогайте ее! Оставьте, умоляю! Я! Меня берите! Я согласна.

Истерика накрыла лавиной.

Кажется, я дралась и кусалась, отдирая Ольку от огромных мужиков, применяла приемы, которым обучал Сережка, напрыгивала им на спины, звала Аль Мади и умоляла отменить расправу.

Меня отшвырнули, как тощего худющего котенка, у которого нет сил. А Ольку, Ольку забрали.

– Шейху нельзя отказывать, – выплюнул один из бородатых напоследок. – Получай расплату, женщина.

В этот раз я видела все своими глазами.

Нелюди не стали запирать саму дверь, лишь решетку. Ольку оттащили в помещение напротив и подвесили за связанные руки на перекладине так, что она еле смогла касаться кончиками пальцев ног дощатого пола. Разодрали на спине блузку и…

Каждый удар ремнем, рассекавшим воздух со свистом, вспарывал не только белую тонкую кожу подруги, уродуя ее спину, но и мое сердце, мою душу, мой мозг.

Господи, как я орала, хрипела, выла, билась о металлические прутья и умоляла прекратить этот кошмар. Я звала Аль Мади и обещала быть послушной. Я сходила с ума и вновь кричала.

А тварь, стоявшая и наблюдавшая за экзекуцией, лишь улыбалась, не спеша отдавать команду прекратить.

– Я же обещал, что ты согласишься, – довольно ухмыльнулся монстр, когда спину Ольки разукрасили пять кровавых росчерков. Только тогда он поднял вверх руку, прекращая издевательства.

Мою измученную, избитую, зареванную, ни в чем неповинную подругу (или уже нет) вернули в камеру, а я вышла из нее сама. Добровольно склонив голову. Признав поражение. Запретив думать о том, что будет дальше.

Уже все равно.

Очередного насилия над Олькой я бы не перенесла. Только не с ней.

Дальше двигалась как в тумане, отключив эмоции, задвинув сознание в дальний угол, не думая, не анализируя.

Мылась в ванной, переодевалась в подобранную шейхом одежду, была кроткой и послушной, когда прислуживала ему за ужином, а потом… потом добровольно позволила себя раздеть, позволила себя касаться, позволила…

– Это что еще такое, Ира?!

Недовольство в глазах и в голосе Мансура, как он велел себя называть наедине, изначально прошло мимо ушей. Но он повторил свой вопрос еще раз, громче, не скрывая бешенства. Побледнел, покраснел, снова побледнел и отшвырнул меня от себя.

– Ты специально это сделала? – взревел диким бизоном и сунул непонимающей мне под нос пальцы… пальцы, на которых оказалась… кровь.

– Нет, не специально. Разве ж можно управлять женскими днями? – произнесла негромко, мотнув головой.

Прикусила губу и постаралась подавить панику, потому что то, что происходило с моим организмом, вряд ли было нормой.