Глава 47

ИРИНА

Тихий стон Ольки растворяет перед внутренним взором прошедшие пять дней ада, отдаляет их, делая тусклыми и нечеткими, и будто в ледяную воду головой окунает – возвращает в реальность.

– Тш-ш-ш, моя хорошая. Ты в безопасности. Я с тобой, – едва касаясь неповрежденных участков кожи, скольжу пальцами по хрупкому плечу подруги. До спины дотрагиваться пока не смею. На нее даже смотреть больно. – Потерпи. Сейчас я обработаю твои раны.

– Ира? – подружка резко поворачивает голову в мою сторону, распахивает ресницы, смотрит дикими, слегка расфокусированными зрачками, тяжело сглатывает. – Отпустил?

Надежда в ее голосе почти сваливает с ног. Столько в ней света и веры в лучшее.

Только порадовать нечем.

– Нет, Оль, – мотнув головой, дергаю губами. Надо бы улыбнуться, но кажется, мы обе забываем, как это нужно делать. Быстро, однако, стирается хорошее, а плохое… нет, не думать… еще успеется. – Проведать тебя отпустил… и лекарство дал.

Веду подбородком, указывая на ковш с теплой водой и небольшой тюбик ранозаживляющей мази.

– В обмен на что?

А вот и суровая правда жизни. Подруга права, от мерзавца снега зимой за просто так не допросишься. Предприниматель грёбанный, чтоб его бешеная собака покусала, выставил условия, на которые я согласилась.

– Это неважно, – отмахиваюсь и, глянув в сторону окна, где уже во всю припекает утреннее солнце, настаиваю. – Рано еще совсем, Оль, поспи.

– Ира, – не сдается Сорокина, кряхтя, поворачивается и давит голосом. – Говори… иначе… – дышит тяжело, сжимая зубы, – иначе не дам себя лечить.

Упрямица! У нее порезы едва-едва корочкой покрылись, того гляди лопнут и снова кровить начнут, и из-за этого шрамы вполне возможно останутся, а она из-за меня переживает. Не могу я этого допустить.

Царапаю зубами верхнюю губу, отвожу взгляд, признаюсь:

– Самолет у него вечером, Оль. Частный рейс. Прямёхонько в его Тмутаракань. Я обещала вести себя хорошо, садясь на борт, и никоим образом не привлекать внимание.

– Ради гребанной банки мази? – рычит.

В глазах такие злые искры вспыхивают, отшатнуться хочется. Хорошо еще, что в порыве гнева чистую воду не расплескивает и банку не разбивает. Сейчас нервы у всех на пределе, и страх не только через слезы выходит, но и через агрессию.

– Ты – дура? Ты же там погибнешь, Ир-ра! Нельзя тебе лететь. Нельзя, понимаешь? – дергает за платье, в которое я шейхом обряжена. – В России еще есть шанс, а там. Кукла бесправная – это максимум.

Молчу. Понимаю. Всё понимаю.

А она моргает, моргает. Борется со слезами, хочет выглядеть грозной. Но проигрывает. Крупные капли набухают, повисают прозрачными хрусталиками на темных ресницах, скатываются по щекам.

– Олька… – сиплю, желая успокоить, но не понимаю, как.

У меня самой видимость туманится и размывается. Слабая, тоже не могу сдержаться. Распахиваю рот, делая судорожный вдох, и некрасиво хлюпаю носом.

– Оль, не сердись, пожалуйста…

На коленках подбираюсь к ней поближе, протягиваю руку. Отшатнется? Нет?

Нет. Льнет. Аккуратно притягиваю темноволосую голову к груди и глажу по слипшимся от пота прядкам, пропуская их сквозь пальцы.

– Прости меня, хорошая моя. Это я во всем виновата, – шепчу, изо всех сил стараясь сдержать дрожь.

Колбасит знатно. Не только ладони потеют и дрожат. Все тело вибрирует. Никакие увещевания и мысленные затрещины не помогают держаться.

– Бестолочь ты моя, – ворчит в ответ, но не отталкивает, подтягивается ближе, обнимает крепче. – Я ж тебе уже говорила. Прорвемся, Ирка, не лыком же шиты! Нельзя сдаваться. Запомни! Русские не сдаются!

Прыскаю. Усердно киваю.

– Не сдадимся, Олька, – обещаю ей. – Но мазь-то нам всё равно нужна. Здоровым воевать легче. Так что давай, вояка, ложись аккуратненько, а я в доктора чуть-чуть поиграю.

Фыркает, но подчиняется.

– Сильно только не увлекайся. Меня на ролевые надолго не хватит, – оставляет последнее слово за собой.

Поиграю…

Ролевые…

Переглядываемся, пару мгновений почти не дышим, а потом дружно срываемся в хохот. Негромкий, слегка истеричный, зато от души.

И снова до слез.

Но это другие слезы – слезы освобождения от страха, который держал сердца в тисках целую вечность… держал крепко, а сейчас сжалился и пусть ненадолго, но отпустил.

И пусть мы с Олькой походим на двух сумасшедших, пусть Светка, проснувшись, бросает в нас обломком деревяшки, поносит обеих последними словами и обзывает чокнутыми истеричками – всё неважно. Градус напряжения спадает, а новый вдох получается сделать легче, чем предыдущий – и это главное.

– Прорвемся, Ир?

– Прорвемся, Оль!

– Не сдадимся?

– Ни за что!

– Даёшь слово?

– А то как же!

– Я тебе верю.

– А я в тебя.

– Я б за это апельсинового сока выпила.

– А я б шавухой закусила.

Вновь переглядываемся, улыбаемся, как раньше, и нет уже в глазах прежней обреченности. На время мы забываем и про раны Ольки, и про то, что я одета в мусульманскую одежду, и про то, что наше завтра может наступить в разных странах, а может и не наступить вовсе…

– Дуры еб..нутые! – припечатывает диагнозом Светка.

Не отрицаем. Пусть ворчит. Сейчас хорошо уже просто потому, что мы с Олькой есть друг от друга, мы не по одиночке. Проблемы не смогли нас разъединить, зато сплотили так, как не каждые сестринские узы умеют.

А Светка… Светка пусть еще немного пошипит, яд сцедит. Вот Ольку свою подлечу, а потом и её спиной займусь.