Глава 48

Глава 48

ИРИНА

После обеда погода за окном портится. Еще десять минут назад совершенно безоблачное небо заволакивает тяжелыми свинцовыми тучами. На улице резко темнеет, поднимается порывистый ветер, от которого дрожат старые деревянные, давно облупившиеся рамы. Крупные капли дождя шмякают на металлический подоконник.

Бам-с.

Бам-с. Бам-с.

Промежутки между раздражающими звуками сокращаются. Гул непогоды нарастает, и с неба, будто ведро воды опрокидывается, начинает лить сплошняком. Сверкает молния, ярким зигзагом рассекая черное небо. От раската грома сотрясаются стены.

– Ничего себе, – комментирую себе под нос буйство природы и вздрагиваю всем телом, когда державшаяся закрытой на честном слове форточка сдается под натиском непогоды, распахивается и с громким дзинь ударяется о торец стены.

– М-м-м… Что сучилось? – хрипит Олька, проснувшаяся от шума.

Она немного смещается, стараясь повернуться и распахнуть мутные, слегка покрасневшие глаза.

– Ветер, Оль, фрамугу выбил, – поясняю и аккуратно перекладываю ее голову на матрас. – Я сейчас прикрою, чтобы не было холодно, а ты еще поспи.

Поднимаюсь на слегка затекшие ноги и спешу захлопнуть фрамугу.

– Оставь, пусть все продует, – командует со своего места Светка. – Надоела эта вонь. Не продохнуть.

Кривит потрескавшиеся губы, принимая сидячее положение.

Была б моя воля, я бы согласилась и тоже с удовольствием подышала влажным воздухом, свежим и почти ледяным после той духоты, в которой мы пробыли пять дней. Но мы с Тихоновой не одни, а у Сорокиной несколько часов назад поднялась температура и до сих пор держится, не спеша спадать.

Я уже сказала об этом шавкам Аль Мади, но те проигнорировали, не став и пальцем шевелить, а на мое требование дать лекарства или позвать шейха отмахнулись:

– Уехал. Жди.

И исчезли где-то в недрах здания, больше не реагируя на крики.

– У Оли температура, а по полу сквозняком сильно тянет. Вдруг еще сильнее продует, – объясняю Светке, почему не поддерживаю ее неплохую идею.

– Ну и что? – закатывает та глаза. – Из-за одной немощной двоим страдать? Здесь воняет. Неужели не чувствуешь?

Вот ссучка!

– Прекрати, – шиплю. – А если ей хуже сделается? У нас даже лекарств нет, чтобы помочь.

– Сама виновата. Нефиг такой неженкой быть.

У-у-у…

Сжимаю с силой кулаки, разворачиваясь от окна, которое закрыла несмотря на недовольство Тихоновой, и делаю шаг вперед.

– Сейчас как врежу, чтоб своим же ядом подавилась, мало не покажется.

Вот что неволя делает. Уже на слова не полагаюсь и силой готова отстаивать своё мнение и интересы.

– Ир, не надо, – сипит Олька, сжавшаяся в клубок на своем матрасе. Невооруженным глазом видно, как ее потряхивает.

Вот черт! Разбудили.

Прожигаю рыжую мерзавку ненавистью, обещая все кары небесные, если еще хоть слово выдаст. И паразитка это понимает. Смотрит исподлобья, пыхтит, сжимая кулаки, что-то беззвучно шлепает губами, но звуков не издает.

Шумно выдохнув, возвращаюсь к подруге.

– Совсем плохо?

Опускаюсь на колени, ощупываю горячий лоб и ледяные пальцы на руках. Приваливаюсь спиной к стене и подгребаю девчонку поближе.

– Х-холодно, ж-жуть, – жмется ко мне доверчиво.

Позволяю ей лечь так, как удобнее, и стараюсь не вздрагивать, когда холодные руки касаются оголенных участков кожи. Обнимаю, стараясь не задевать раненную спину, и укачиваю будто ребенка.

– Пить хочешь?

– Нет.

– Потерпи немного, Оль. Скоро Аль Мади вернется, я обязательно заставлю его купить лекарства.

О том, что этот говнюк может отказаться, стараюсь не думать. Как и о том, что с каждым прошедшим часом приближается вечер, а значит и вылет.

– Угу, – сипит Сорокина, прикрывая уставшие глаза. – Ты – моя спасительница.

– Перестань, – убираю с покрасневшей от жара щеки темный локон. – Мы со всем справимся.

– А расплачиваться чем будешь? – шелестит сбоку.

Сжимаю зубы до боли.

Ух, у кого-то язык в ж..пе совсем не держится.

– Тобой, – поворачиваюсь и прямо смотрю на Тихонову, не отводя взгляда и не моргая. – Еще разок ради хорошего дела мужикам дашь?

Охает и глаза пучит.

– Дура что ли?

У виска пальцем крутит.

Игнорирую ее вопрос и задаю свой:

– Одного не понимаю. Как Самков мог на тебя купиться? Неужели вы с ним вообще не разговаривали?

Светка фыркает и смотрит свысока.

– Разговаривать – это по твоей части, адвокатша. Строишь из себя умную, аж зубы сводит, – выплевывает ехидно. – А мы с Мишей вместе отдыхали. И нас всё устраивало.

– Точно, – киваю на правдивость ее слов, не чувствуя никакой ревности.

Любовницы и нужны мужику для того, чтобы расслаблять, а не парить мозг. Чего это я в самом деле?

Переключаюсь на мысли, как помочь Ольке, дотягиваюсь до бутылки с водой, где осталась всего половина, и кладу ту поближе. При температуре нужно больше пить. Как проснется моя болючка, сразу дам. А мы со Светкой, ничего, потерпим.

Из размышлений выдергивает неясный гул и грохот. В первый момент думаю, что это очередной раскат грома, но подорвавшаяся на ноги Тихонова подбегает к окну, смотрит куда-то вбок и уверяет:

– Там, кажется, нас спасать приехали.

– Кажется или правда? – уточняю, когда рыжая дурында с жутким скрипом распахивает окно и во все горло орет: «Эй, мы здесь! Здесь! Спасите нас! Да куда вы попёрлись? Тут же мы!».

Еще и руками машет.

– Ну так что? – напоминаю о себе. – Наши или нет?

– Да какая разница, – отмахивается, обернувшись на минуту, чтобы окинуть презрительным взглядом мою попытку прикрыть подолом своего длинного восточного платья не реагирующую на шум Ольку. – Хуже все равно не будет.

Не спорю.

Хуже уже действительно некуда.

А спустя пятнадцать минут грохота, звуков стрельбы и матов, дверь в нашу «камеру» распахивается, а на пороге плечом к плечу топчутся Самков и Платонов.

– Миша! – счастливо взвизгивает Светка и, размазывая слезы, бросается к нему.

Я, кажется, тоже плачу, но не двигаюсь с места. Не потому что по-прежнему держу на коленях Ольку, хотя и это тоже, а потому что сил ни на что не остается.

Только улыбаться сквозь слезы и верить в лучшее.

Наконец всё закончилось.

За нами пришли.

Нас спасли.

Мы, слава богу, живы.

Теперь обязательно всё будет хорошо.