Глава 49

Глава 49

ИРИНА

Следующие часы напоминают дикую свистопляску. Я то присутствую внутри этого светопреставления, то странным образом на некоторое время выпадаю.

Впервые мне не хочется быть на равных с мужчинами. Не хочется вникать в нюансы, что-то обсуждать, советовать, просчитывать.

Я устала.

Устала, как собака. Потому мечтаю о банальном: оказаться на ручках у сильного мужчины, прижаться к его надежному плечу, вдоволь пореветь и пожаловаться на судьбу-злодейку, а после закрыть глаза и расслабиться. Расслабиться, зная, что всё будет хорошо. Он со всем справится сам и больше ни за что не даст меня в обиду.

И, кажется, именно это происходит, когда Самков везет меня в больницу. Везет вместе с водителем, который сидит за рулем. А Миша вместе со мной на заднем сидении. Вернее, на сидении располагается только он. Я на нем, вжавшись всем телом в его напряженный торс, стиснув бедра коленями и крепко-накрепко обхватив сильную шею обеими руками.

Пусть только кто-то попробует отодрать. Пусть попробует… не поддамся.

Прячу красные от слез глаза, слепым котенком тыкаюсь в местечко, где шея плавно переходит в плечо, и делаю один глубокий вдох за другим. Еще и еще, не имея возможности насытиться.

Боже, оказывается, мы люди – такие люди. Умеем скучать не только по самим близким, но и по их запаху, который кажется родным и безумно необходимым, по крепким рукам, слабо себя контролирующим и порой сжимающим до легкой боли, по глазам, в которых тонешь и растворяешься, а спасение видишь не в том, чтобы вынырнуть на поверхность, а в том, чтобы погрузиться в них целиком, с головой, окончательно, и остаться там навсегда, потому что хорошо, надежно, так, как дома.

– Ну всё-всё, не надо так надрываться, хорошая моя, – голос Самкова сипит, а руки жадно блуждают по телу. Безостановочно трогают, оглаживают, мнут. И нет в этом никакого сексуального подтекста. Просто он, как и я, желает еще и еще раз убедиться, что вот она я. Живая, дышащая. Его. Нашел, вырвал из лап опасности, защитил. – Всё позади уже, Ир.

Не знаю, кого уговаривает больше. Меня? Себя?

Неважно.

Потряхивает обоих. Дрожь прокатывается по моему телу, через касания передается Михаилу, а затем, хорошенько тряхнув его, вновь возвращается ко мне. И циркулирует… циркулирует… циркулирует…

– Я тебя очень-очень ждала, – признаюсь тихо-тихо, обнимая руками впалые совсем заросшие щетиной щеки. – Каждый день, – касаюсь губами всего, до чего дотягиваюсь, – каждый час… каждую минуту…

Самков едва дышит, звенит натянутой струной. Прикрывает на секунду глаза, впитывая мою ласку, а затем распахивает и смотрит, жадно смотрит, будто боится, что я могу исчезнуть.

Сейчас он мало походит на самого успешного адвоката города. Зато на грозного представителя спецслужб, только-только вырвавшегося из горячей точки, очень даже. Камуфляж, берцы, резко обозначившиеся скулы, углубившиеся морщинки в уголках глаз, жесткость во взгляде, которая раньше отсутствовала.

И седина.

Мой мужчина изменился. Еще неделю назад полностью темноволосый, неподвластный возрасту брюнет, теперь выглядит иначе. Его виски приобрели цвет соли с перцем. И это, как ничто другое, показывает истинное отношение Михаила к случившемуся.

За чужих так не переживают.

Сыграть подобное нереально.

– Так тебя ждала, – повторяю задушенно, не справляясь с эмоциями.

Глаза режет. Горло сводит спазмом.

– Знаю, Ирочка… знаю, – сухие обветренные губы целуют брови, лоб, щеки, линию подбородка, скулы, губы. Еще и еще, и так по кругу, куда придется. Касаются везде, куда могут дотянуться, будто я – его личный источник энергии, дающий силы, чтобы жить, дышать, бороться. – Прости, что долго…

– Тш-ш-ш… всё позади, – накрываю его рот пальцами, не желая возвращаться к кошмару прошлых дней, но так просто обо всем забыть не получается. – Только Олька, Миш… Ольке же уже помогают? Скорая, кажется, там была… – хмурю брови, припоминая. Чертовы фрагменты в памяти никак не желают помогать и выстраиваться в логически правильный ряд. – Они куда ее повезли? Мне туда тоже надо.

Дергаюсь, стараясь слезть с его коленей. Извернуться, выглянуть в окно.

– Ириш, мы и едем туда же. В клинику Шаца. Не волнуйся, – вновь в себя вжимает, по голове гладит. – С Ольгой в машине Серега. Он все проконтролирует. А ты со мной. Вас обеих врач должен посмотреть.

– Я нормально, Миш. А вот у Оли температура высокая…

– Разберемся, ну ты чего? Все теперь будет хорошо, девочка моя.

Киваю. Только и делаю, что киваю. И моргаю, желая загнать слезы назад. А они, непослушные, не подчиняются. Текут и текут, превращая футболку Самкова в мокрую тряпку.

За дорогой не слежу, за временем тоже, лишь когда машина паркуется, а деликатный водитель слегка откашливается и негромко произносит:

– Михаил Валентинович, приехали…

Понимаю, что упустила один момент.

– А Тихонова тоже здесь?

Перед глазами мелькает смутный кадр, как Светка, размазывая по щекам слезы, бросается к Михаилу. Не долетает буквально шаг и натыкается на стену ненависти.

– Сгинь, дрянь, – негромкий приказ, словно пощечина, отбрасывает ее назад.

Рыжая теряется, хлопает ресницами, стискивая ладони у груди, и совсем сдувается, бледнея и оседая, когда Сережка к ней приближается, наклоняется и, брезгливо кривя губы, что-то произносит. Но не трогает. Ни рукой, ни пальцем, будто она зараза чумная.

Хотя теперь понимаю, что именно так на нее они и смотрели.

– Нет, Ира, ее в другую больницу отвезут. Туда, где ей самое место.

В голосе металл, помноженный на равнодушие. И он не оставляет сомнений, что никаких преференций из-за того, что когда-то скрашивала досуг Самкова, Тихонова не получит.

– Её посадят?

– Ты действительно хочешь об этом поговорить? – не отвечая на мой вопрос, Миша задает свой. Не давит, просто интересуется и при этом в глаза заглядывает. Душа с душой общается.

Прислушиваюсь к себе и качаю головой.

– Нет, Миша. Ты прав. Мне на нее всё равно.