52. Принятие

“Влад, я хочу выйти на службу”, – пишу Ветру.

“Костян, извини, но должности инструктора нет пока. В делопроизводство не предлагаю”, – приходит ответ через минуту. Вздохнув, откладываю телефон и дальше разглядываю солнечные блики на потолке.

С того момента, как меня выписали, друзья мне стали писать немного реже. Понятное дело, что все заняты, а я уже больше не умирающий, но всё равно я чувствую себя ненужным.

– Кость, – мама заглядывает ко мне в комнату пятый раз за час, – я блины приготовила.

– Я не хочу, – усмехаюсь. – Я уже ни в одни штаны не влезаю.

– Ну, конечно! Это потому, что ты лежишь и смотришь в потолок, – всплеснув руками, мама садится на матрас рядом и тут же вскакивает – кровать кренится. Я так и не успел поменять её, а теперь ничего не хочу. – Лучше бы пыль протёр.

– Оставь мою пыль в покое.

– Сынок, давай на чистоту. Это из-за Вари?

– Ты думаешь, у меня других причин нет? – приподняв бровь, смотрю на неё. – Или, если я сейчас скажу, что из-за неё, ты придёшь в Управление и заставишь её со мной общаться?

– Ну что ты начинаешь? – обиженно хмурится мама.

– Ты можешь, – хмыкаю, сдерживая улыбку.

– Очень смешно, – сердито фыркает она. – Я хотела к нам в гости тётю Иру и тётю Надю с дочками пригласить.

– Мам! – рявкаю, а она вздрагивает и поджимает губы. – Хоть министра приглашай, я не выйду. Иди лучше… – силой заставляю себя говорить спокойнее, – тесто на пироги поставь.

Мама, обиженно насупившись, уходит. Медленно дышу, пытаясь унять раздражение, и тянусь к телефону. Видимо, вот она, стадия принятия.

“Давай делопроизводство, иначе я чокнусь”, – набираю сообщение и, помедлив секунду, отправляю.

Я очень устал от искреннего сочувствия мамы. Спасает, что она вышла на работу. Но сегодня воскресение и у неё уже второй выходной. Я вешаюсь.

“Хорошо, я узнаю завтра и наберу тебя.” – отвечает Влад.

Сев на кровати, натягиваю кроссовки, что стоят тут же. Потом тянусь к ортезу и надеваю его поверх всё тех же трофейных штанов. Сейчас они одни подходят мне и по росту, и по ширине, а все футболки оверсайз теперь не такой уж и оверсайз, а в облипочку. Взяв костыль, встаю. Уже хожу на одном, но никакой радости по этому поводу не испытываю почему-то. Наверное, потому что у меня одышка начинается уже тогда, когда я спускаюсь на первый этаж.

Выйдя в прихожую, снимаю с вешалки лёгкий весенний бомбер. Он, конечно же, на мне едва застёгивается, поэтому я ношу его нараспашку.

– А ты куда? – выглядывает из кухни мама и удивлённо смотрит на то, как я открываю дверь.

– Пойду прогуляюсь, чтобы тебе не мешать, – ворчу, не глядя на неё.

– М-м-м, – задумчиво кивает она. – Мусор захвати.

– Давай, – раздражённо потираю переносицу и нехотя тяну руку.

Дождавшись, когда мать вручит мне пакет, выхожу. Вообще, я планировал просто спуститься на подземную парковку и посидеть на мотоцикле. Но теперь придётся идти за дом на мусорку.

– И дрожжи купи для теста, – доносится в спину.

– Да, блин, – шепчу, закатив глаза.

Выкинув мусор, с несколькими остановками добираюсь до магазина. Покупаю дрожжи и так же, с передышками, возвращаюсь обратно. На двух костылях было проще – нагрузки на ногу не было. Ноет, зараза.

Всё же заворачиваю на парковку и останавливаюсь возле своего мотоцикла. Разглядываю хищную морду и молча страдаю. Весна – самое кайфовое время для покатушек, а я в пролёте.

Ещё немного повздыхав, возвращаюсь домой.

– Как там на улице? – уточняет мама, когда я кладу на стол дрожжи.

– Отвратительно. Пойду помоюсь, вспотел весь, – разворачиваюсь и ухожу в ванную. Стаскиваю с себя шмотки, бросаю мимолётный взгляд в зеркало. Стараюсь туда последнее время вообще не смотреть. Из-за отсутствия нагрузок, постоянного лежания и еды я весь отёкший, как незнамо кто. Смотреть тошно.

Приняв душ, выхожу обратно и, поправив ножку на кровати, снова заваливаюсь. Листаю ленту со спортивными новостями. Заходит мама. Молча смотрит на меня, оперевшись плечом о дверной косяк.

– Ну что, мам? – отрываю взгляд от экрана.

– Кость, – она очень аккуратно садится на край кровати. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, мам, – шумно выдыхаю, отложив телефон.

– Я за тебя волнуюсь, – продолжает она, несмотря на моё недовольное выражение лица. – Ты… сейчас очень напоминаешь мне отца. Он, когда в молодости травму получил и крест на спортивной карьере поставил, тоже в депрессии был. Вот так же лежал, в потолок смотрел.

Я знаю, что отец профессионально занимался тяжёлой атлетикой. Я даже видел медали с первыми, вторыми и третьими местами. Играл в них в детстве. Раньше я никогда не задумывался, а теперь догадываюсь, как ему, наверное, больно было на это смотреть. А как иначе, если то, чем ты горел и гордился, в один миг перестало иметь ценность?

– А потом? – хмурюсь.

– Он взял себя в руки. Ради тебя, – улыбается мама.

– Я заметил, – сердито усмехаюсь.

– Да нет, – отмахивается она. – Тогда ты ещё очень маленький был, не понимал ничего. Я вышла на работу рано, чтобы прокормить нас. А папа стал следить за домом и заниматься с тобой. Это уже потом, ещё несколько лет спустя, когда потерял хорошую работу, он сдался и запил. Вот этот момент ты уже помнишь. Я долго верила в то, что он справится и в этот раз. Поддерживала, уговаривала, терпела. Увы, ничего не помогло. Он просто не дал себе помочь. Ты так на него похож, Костя. Не сдавайся, пожалуйста.

Помолчав, киваю, а мама обнимает меня. Крепко обнимаю её в ответ.

– С чем пироги хочешь? – шепчет.

– С картошкой, – обиженно бурчу, будто на секунду возвращаясь в детство.

Мама тихонько кивает и отстраняется. Ещё несколько минут полежав, встаю с кровати и одеваюсь.

– Господи, ты куда опять собрался? – подозрительно косится мать, когда я, накинув куртку, заглядываю на кухню.

– Погуляю пойду, – подмигиваю ей.

Такси подвозит меня к дому, где прошло моё детство. Это совершенно другой район. Старая, не благоустроенная окраина.

Вылезаю из машины и забираю пакет с продуктами. Открыв дверь подъезда, поднимаюсь на первый этаж, останавливаюсь возле обшарпанной двери и, вздохнув, стучу. Спустя несколько секунд слышится шарканье, а затем дверь открывается.

Удивленно смотрю на женщину в замызганном махровом халате. На вид – явно любительница приложиться к бутылке.

– Борис Викторович где? – хмурюсь.

– Боря, – громко кричит она, обернувшись. – К тебе, кажется, сын пришёл.

– Сын, – подтверждаю, шагая внутрь. – А вы кто?

– Так… мачеха, наверное, – спокойно пожимает она плечами. – Антонина.

Стою на пороге, испытывая противоречивые эмоции. Как-то не ожидал я, что у отца может появиться новая женщина, пусть и такая. Но что уж теперь? Зато дома на вид чисто. Чище, чем когда отец жил один, что не может не радовать.

– О, Костя! – из комнаты выходит отец всё в тех же спортивных растянутых трениках и замызганной футболке. Обросший и припухший, как обычно. Похудел ещё сильнее. – Ты чего? С матерью что случилось?

– Нет, нормально всё с ней. В гости пришёл. Вот, продукты купил, – протягиваю пакет, и уже тогда отец замечает костыль.

– Пошли на кухню. Борщ будешь? – начинает суетиться, забирая пакет. – Да не разувайся ты, как обуваться потом будешь?

– Я не голодный, – вздыхаю.

– По тебе заметно, – хмыкает папа. – Вон, какую ряху отожрал! Котлеты с макаронами есть ещё. Похудательные, из курицы.

– Я правда не хочу, – усмехаюсь и опускаюсь на облупившийся уголок.

Осматриваюсь.

Вроде, всё как раньше, до переезда, только в запущенном состоянии. Выглядит удручающе. Но, отцу и его новой “жене”, наверное, комфортно.

Отцу уже давно стало чем хуже, тем лучше. Он просто не хотел, чтобы его спасали. Возможно, сейчас его внешний мир соответствует его внутреннему. Наверное, так выглядит саморазрушение.

– Ну чаю-то хоть выпьешь? – возмущается отец.

– Чаю выпью, – соглашаюсь и, взяв со стола зажигалку, покручиваю её в руках. – Помнишь, ты мне давал в детстве свои медали играть?

– Помню, – кивает, поджигая конфорку и ставя на неё белый замызганный чайник с цветочным рисунком.

– А они сохранились?

– Да, лежат в шкафу с документами. А что?

– Я хочу их у тебя купить.

– Ты что, с дуба рухнул? – удивлённо оборачивается отец. – Зачем они тебе?

– Просто хочу, чтобы они хранились у меня.

– Так я их тебе так отдам, – возмущается.

– Мне так не надо. Они очень дорогие.

– Да какие они дорогие? Это же не настоящее золото, сплав какой-то, – хохочет он.

– Я очень горжусь тем, что у меня отец – чемпион. Для меня они дорогие, па, – пристально смотрю в его лицо.

Отец замирает. Сглатывает. Поджимает губы, потом, потерев глаза, садится на табуретку рядом.

– На службе или на мотоцикле? – кивает на ногу, которую я вытянул почти до самого разделочного стола.

– На службе, – ухмыляюсь. – Обвал был, меня зацепило.

– Нормально так зацепило, – уважительно качает он головой. – Что говорят?

– Если повезёт, то месяца через четыре восстановлюсь. А если нет, буду сидеть в штабе и бумажки перекладывать.

– Хуёво, – скорбно морщится.

– Хуёво, – соглашаюсь, стараясь выдавить улыбку.

– Выпить хочешь? – немного помешкав, всё же предлагает отец.

Молча смотрим друг на друга.

– Хочу, – обречённо вздыхаю.